Подберезский Валерий Николаевич (17.09.1930 – 24.06.2019).
Период работы в ИНХе: 1980-е - начало 2000-х. Заместитель директора ИНХ по общим вопросам.

Воспоминания о Подберезском В.Н.: Владимир и Мария Бакакины, В. Баковец, Денис Ч.

О  Валерии Николаевиче Подберезском

Владимир и Мария Бакакины, октябрь 2021 г.

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.                                                                                  

А. Пушкин

24-го июня 2019 г., не дожив трех месяцев до 80-летнего юбилея, ушел от нас Валерий Николаевич Подберезский. Это   одно из тех имен, которые можно отнести к  л е г е н д а м  Института неорганической химии СО РАН. Он приехал в новосибирский Академгородок в 1961 году после окончания Горьковского политехнического института, начинал рабочий путь инженером на заводе им. Чкалова.

В нашем институте сразу же был признан своим (как член семьи) – по линии спорта и художественной самодеятельности. А затем стал штатным сотрудником ИНХ. В тяжелые восьмидесятые-нулевые работал в трудной должности заместителя директора по общим вопросам. У подчиненных он заслужил уважение благодаря своему душевно-человеческому отношению.

А все инховцы–инхоянки любили Валерия Подберезского как артиста-вокалиста и разностороннего спортсмена-физкультурника. В благодарной памяти десятки самодеятельных концертов в переполненном актовом зале с его непременным участием. Он много лет с энтузиазмом отстаивал честь коллектива в составе футбольной-волейбольной-баскетбольной команд, был  умелым организатором горного туризма.

Как одна из основных характеристик В.Н. – он песенная душа, энциклопедист народных, советских, бардовских песен.  А еще он - Почетный донор России, и это штучная заслуга (большинству-то слабό!).

Валерий Николаевич относился к той категории людей, которая существовала недавно, (да и сейчас встречается реликтово) – категории «советский человек». Это подразумевает: «раньше думай о Родине, а потом о себе». Именно так и жил В.Н. Подберезский: надежный, доброжелательный, бескорыстный человек. Он был верным патриотом России, не менял убеждений, до последних дней оставался активным членом КПРФ. Вот строчки из юбилейного поздравления  от партийной ячейки КПРФ:    Не карьерист. И не фанатик.

Творишь добро. Зовёшь к мечте.

Ты и в политике – романтик!

Жаль, рядом ошивались те,

Кто подло в партию вступали

(Как в полицаи шли в войну),

Кто, метя в коммунизм, попали

В Россию, в отчую страну…

Люб “господам” режим подлецкий

И тем, кто совестью нечист.

       А ты – советский, ты – советский.
       И – православный коммунист!

       Историю свою не хаешь, –

       Лишь новых либерастов ложь.

       И убежденья не меняешь.

       И гимны прежние поёшь. 

И еще нехитрые песенные строчки из дружеского поздравления к юбилею Валерия, проходившего в только что открывшемся кафетерии «Клён»:

В новый « К л ё н » , в новый « К л ё н »

Старый  к л а н  друзей пришёл,

Чтоб Валерия поздравить с юбилеем.

Отчего, отчего нам светло и хорошо?

Оттого, что с ним душою молодеем.

Увы, два года наши души сиротливо стареют – без друга, без радости, без песен.

Есть категория людей... 

В. Баковец, октябрь 2021 г.

Есть категория людей,   встречая которых первый раз, обращаешься к ним, как к знакомому с детства товарищу.

Валерий Николаевич Подберезский   как раз из этой категории людей. Познакомились мы с ним в 1964 году в ИНХе, а вернее на спортплощадке с сотрудниками ИНХа, на тренировке по футболу. И с первого дня знакомства мы уже стали не просто товарищами по жизни, а друзьями. Тем более, что и его  супруга Нина Васильевна - постоянная спутница и болельщица спорта, в ряду Инги Григорьевны Васильевой, Тамары Ивановны Королевой и др., включилась в наши разговоры, будто  расстались вчера вечером.  

Далее буду называть друга - Валерой, и первое, что меня в нем ОЧЕНЬ поразило, так это не умение выражать свои чувства, при жёстком контакте с соперником по игре, крепкими, не литературными словами. Извините, но эти слова почти всегда привязаны к спорту, особенно в мужских коллективах. Мало того, он ещё при каждом таком случае делал замечание оратору, что, мол-де, так выражаться нельзя. Он таким и остался до конца. Правда, уже понял, что замечания такого рода порой не уместны, особенно после одной игры в футбол с солдатами стройбата Советского района, где он получил серьёзную травму от «костолома».

Примечательно то, что Валера был разносторонним человеком, что и располагало к нему людей, порой разных интересов: спорт - полная отдача сил, музицирование на гитаре – хоть до утра, прекрасное народное пение – особенно украинские напевные мелодии, любовь к природе – постоянные летние походы по матушке России. В походах он был непререкаемым Руководителем, но без лишней надоедливости и диктаторства – все в рамках достижения максимальной безопасности. В этом мне пришлось убедиться самому в одном их походов - по Карпатам.

Я думаю, не всякий человек из чувства привязанности к коллективу сотрудников ИНХа смог бы изменить своей, в общем-то, любимой преподавательской деятельности и перейти на работу в ИНХ заместителем директора, в части технического обеспечения работы института. Работы, на которой при любом мало-мальском инциденте, этот зам. директора оказывался, в лучшем случае, «редиской». Мы должны быть благодарны Валере за бесперебойную работу Базы отдыха ИНХа, попасть в которую считалось большой удачей для гостей и приглашённых.

Вот такой хороший человек был Валерий Николаевич, и согласитесь со мной, он оставил благоприятный след в любой сфере общественной жизни Института на долгие, долгие годы.     

Дядька. Валерий Николаевич Подберезский.

Год как его нет. С его именем связано много воспоминаний. Именно к нему «под надзор» я был отпущен на учебу в летнюю школу ФМШ... Да так и остался тут. Мы с ним собирали рыжики в Караканском бору на базе ИНХа, пели песни под гитару, играли в баскетбол в одной команде за тот же ИНХ, где он был и Замдиректором и солистом местного ансамбля, без которого не обходилось ни одного институтского праздника. С его руки Георгий Парамонов сделал руку Лаврентьева, ту, которая на памятнике держит книгу. По его лоции и с его ледорубом я ходил в походы на сплав с верховья Катуни через Кучерла и Кони-Айры. Каждое 9 мая я слушал, как он вместе с хором поёт военные песни на ступенях Академии... С ним мы разбирали письма наших польских родственников и смотрели слайды из многочисленных его походов... Покойся с миром, дядя Лера. Спасибо, что ты был, дядя Валера, в моей жизни.

 Заметка в интернете  (#drpechkovsky)  Денис Ч., учащийся ФМШ.  13.09.2019.

Cтенин Юрий Геннадьевич (17.09.1946 – 04.11.2011).
Период работы в ИНХе: 1969 -2011. Специалист в области термохимии неорганических соединений. Кандидат химических наук (1982). Заместитель директора по научной работе (1993 -2005). Заведующий лабораторией термодинамики неорганических материалов с 2006 по 2011 гг.

Юрий Геннадьевич пришел в институт совсем молодым и прошел здесь путь от лаборанта до заведующего крупной лабораторией.

Его научные работы по большей части своей были посвящены калориметрии неорганических веществ и систем. Эта область физической химии требует особой тщательности в подготовке и проведении эксперимента, что и демонстрировал Ю. Г. Стенин в своих работах. 

Лаб. Стенина Ю.Г.

Многие годы (1993–2005 гг.) он совмещал занятия наукой с большой научно-организационной работой в должности заместителя директора по научной работе. Трудно переоценить его роль в создании в институте экспортно-ориентированного производства кристаллов германата висмута в трудные для науки годы, когда во всей полноте проявились блестящие организаторские способности Юрия Геннадьевича.

Дело было не просто новым, оно было необычным для академического института, но во многом благодаря четкой организационной работе Ю.Г. Стенина Институт блестяще решил эту задачу, став известным в мире производителем кристаллов германата висмута.

Приведенные выше слова из небольшого  некролога  Ю.Г.  Стенина  его друзья и коллеги опубликовали в газете «Наука в Сибири», а в ноябре 2021 года прошло уже 10 лет со дня его преждевременного ухода из жизни.  Приходится констатировать: «Как быстро летит время …».  

Ниже приведены два фрагмента из публикации  ведущего специалиста ИНХ, к.х.н.  Яна Владимировича Васильева   «ДОРОГА  К  РЫНКУ»,  в которой рассказывается  о непростом периоде в Истории института (1990-е гг.), когда Академический институт, возглавляемый академиком Ф.А. Кузнецовым, стремился   создать производство такой наукоемкой продукции, как кристаллы  германата висмута,  и выйти на мировой рынок. В группе специалистов, решающих данную проблему, неоднократно упоминается  и  к.х.н. Юрий Геннадьевич Стенин (см. ниже).

«Одним из шагов перестройки была демонополизация внешней торговли, и академик Ф.А. Кузнецов, ориентируясь на перспективу, уже в конце 1989 года выдвинул на должность заместителя директора к.х.н. А.В. Мищенко с поручением организовать в ИНХе Отдел внешнеэкономических связей (ОВС). Другим важным решением было назначение с.н.с., к.х.н. Юрия Геннадьевича Стенина на должность заместителя директора, отвечающего за связь с промышленностью и финансовую систему института. До этого Ю.Г. Стенин не занимал административных должностей; он проявил себя конструктивными предложениями в новоиспеченном «перестроечном» органе – «Совете трудового коллектива ИНХ». Время показало, что это был исключительно верный выбор. Ю.Г. Стенин сумел воспринять новую реальность, разработал систему внутреннего хозрасчета, быстро вырос, как экономист и финансист и как руководитель, в котором умение никогда не повышать голоса сочеталось со способностью принимать смелые решения и твердо и последовательно проводить их в жизнь…..

В 1996 году, благодаря настойчивости заместителя директора института Ю.Г. Стенина, руководство ИНХ после длительного периода колебаний, наконец, приняло решения, необходимые для организации производства кристаллов в институте, и, в частности, выделило для ростового и оптического участков помещение обезлюдивших к тому времени мехмастерских.

Это было время пресловутых ГКО, когда вкладывать средства в развитие производства означало действовать против рыночных стимулов. Выход из положения был снова найден Ю.Г. Стениным, по инициативе которого от Российского Фонда технологического развития (РФТР) удалось получить финансирование на возвратной основе по проекту «ГРАНЬ-4» на НИОКР «Совершенствование технологии выращивания большеразмерных кристаллов германата висмута и создание на этой основе экспортно-ориентированного опытного производства сцинтилляционных элементов». Фактически это был беспроцентный кредит.

В ходе успешного выполнения этого проекта в 1997-1998 гг. были продолжены исследования, направленные на совершенствование технологии роста кристаллов, разработано и изготовлено новое высокопроизводительное ростовое оборудование и организовано производство, включающее выращивание сцинтилляционных кристаллов, их оптико-механическую обработку, и, что не менее важно, - рециклирование германний-содержащих отходов.

Численность подразделения начала расти уже после первых зарубежных контрактов, сначала за счет перехода сотрудников внутри ИНХ, а в ходе выполнения проекта РФТР в подразделение пришли инженеры-технологи и высокообразованные рабочие-оптики из закрывающихся предприятий ВПК.

Позднее по инициативе Ю.Г. Стенина усилиями А.А. Павлюка и И.М. Иванова к экспортным продуктам добавился сцинтилляционный кристалл вольфрамата кадмия CdWO₄ (CWO).»

В настоящее время Лаборатория роста кристаллов ИНХ СО РАН, возглавляемая к.х.н. Владимиром Николаевичем Шлегелем, коллектив которой насчитывает около 50 сотрудников, успешно продолжает начатое дело.

Материал подготовил В. Варнек.   30.11.2021. 

В память о Николае Клавдиевиче Морозе….

Козлова Светлана Геннадьевна, д.ф.-м.н., зав. Отделом структурной химии ИНХ СО РАН.

26 апреля 1986 года на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС произошла авария. В аварийно-спасательных и восстановительных работах приняли участие более 500 тысяч человек, в том числе и Николай Клавдиевич Мороз. Эту аварию мы начали активно обсуждать в лаборатории после разговора Святослава Петровича Габуды (заведующего лаборатории радиоспектроскопии ИНХ СО РАН) по телефону с академиком В.А. Легасовым, который входил в состав правительственной комиссии по расследованию причин и по ликвидации последствий Чернобыльской аварии.  С.П. Габуда предложил использовать для ликвидации последствий аварии природные цеолиты. Я не знаю, сыграл ли какую-нибудь роль этот звонок, но буквально через несколько дней в  СО РАН СССР на базе Института геологии и геофизики, была создана группа из специалистов по цеолитам, которая вылетела в Москву, а затем в Чернобыль.

От нашей лаборатории в состав этой группы вошел Николай Клавдиевич (в газете «Наука в Сибири», 1987, № 26, стр. 1. можно найти «упоминание» об этих событиях). Когда он вернулся, мы с большим нетерпением ожидали от него подробных рассказов о том, что там произошло, и что происходит. Однако Н.К. Мороз сразу сказал, что он дал подписку о неразглашении, поэтому подробно ничего не может рассказать. Тем не менее кое-что рассказал, и я поняла, что авария действительно была катастрофой.

В задачу группы входило создание цеолитсодержащих сорбционных колонок для экстракции радиоактивных элементов из воды с р. Припять. В помощь научным сотрудникам были прикомандированы военнослужащие. Старшему по званию офицеру объяснили, что нужен цеолитсодержащий туф. На следующий день, к удивлению Н.К. Мороза, на железнодорожной станции уже стоял грузовой состав с цеолитсодержащим туфом из ближайшего клиноптиллолитового месторождения, но в вагонах находились громадные куски породы, которые были непригодны для экспериментов с колонками. К сожалению, научные сотрудники при первом разговоре с военными не успели сказать, что туф должен быть в виде определенной фракции. Когда объяснили военнослужащим, что требуется, то, к ещё большему удивлению Николая Клавдиевича, на следующий день опять на станции стоял железнодорожный состав, но уже с необходимой фракцией туфа.

Цеолитсодержащие колонки, конечно, были сделаны, и, конечно, сработали в нужную сторону, причем сами колонки стали «светить» радиацию так, что пришлось ими специально заниматься и утилизировать, т.к. они создали дополнительную опасность для окружающих. Были составлены акты о том, что цеолиты можно использовать для дезактивации грунтовых вод и почв. Однако какой-то Чиновник отказался подписывать эти акты (Чиновник опасался чего-то…, как прокомментировал Н.К.). Тогда Николай Клавдиевич стукнул табуреткой об пол и потребовал от Чиновника, чтобы тот на актах написал, что «отказывается подписывать акты». В результате Чиновник всё подписал.   

Николай Клавдиевич рассказывал, что их группу каждый день привозили и увозили на автобусе, а жили они за 100 километров от своего рабочего места. Однажды автобус остановился, они вышли на улицу, и на грудь к Николаю Клавдиевичу бросилась женщина в возрасте его матери со словами: «Сынок, скажи, что с нами будет?» Он не смог ей ответить, т.к. «к горлу подкатил ком»… Даже в лаборатории, когда мы слушали этот рассказ, было видно, что ему трудно об этом вспоминать.

Каждый день по вечерам, после работы, всем участникам-ликвидаторам аварии бесплатно выдавалось сухое красное вино объемом 0,75л с целью очищения организма от радиации. По словам Николай Клавдивича, вино было «правильное во всех отношениях» (марку вина я не запомнила), и рассказывая об этом Николай Клавдиевич улыбался.

За участие в ликвидации последствий Чернобыльской аварии Николай Клавдиевич Мороз награжден орденом «Знак Почета» 1986 г., является лауреатом государственной премии 1995 года «За разработку квантовохимических и радиоспектроскопических методов в химии твёрдого тела».  На боковой стороне памятника «Пострадавшим от воздействия радиации» выгравировано имя Н.К. Мороза (Нижняя зона Академгородка м-н, Советский район, ул. Российская, Новосибирск).

06.10.2021 г.

Мои воспоминания о Николае Клавдиевиче Морозе

Мороз Элла Михайловна, д.х.н.

С Николаем Морозом я познакомилась в 1955 г., когда мы оба, окончив свои школы с золотыми медалями, подали заявление на физфак Ростовского-на-Дону университета. Мы учились в одной группе. Николай был самым успешным и часто наша преподаватель мат-анализа говорила: «Коленька, выйди к доске и покажи этим болванчикам, как правильно решить эту задачу». Естественно, «Коленьку» недолюбливали. Мне пришлось хуже всех: почему-то преподаватель по лабораторным работам поставил нас в пару, и Коля гонял меня «в хвост и в гриву», заставляя выполнять «черную» работу. Я плакала и пожаловалась преподавателю на «угнетающего» меня Мороза, а он засмеялся и пророчески сказал: «Вот сейчас плачешь, а потом выйдешь за него замуж!». Так оно и вышло, но…, спустя 5 лет.

Николай был самым талантливым в группе и после первого курса в числе лучших был отобран для продолжения учебы на 2-ом курсе Московского Физико-технического института, который окончил в 1961году. Он часто приезжал домой в город Ростов и только тогда мы подружились.

После окончания 4 курса мы пришли просить благословения у его мамы. Екатерина Авдеевна была из семьи священника и глубоко религиозна. Она посмотрела на сына, на меня и сказала: «Коленька, ты ведь мне обещал жениться на дочери Никсона, а привел в дом дочь сторожихи!». Так я получила вторую порцию «угнетения». Но, тем не менее, я была оставлена в доме Морозов (на просмотр!), а Коленька поехал в Долгопрудный - учиться. Успешно пройдя «испытательный срок» в течение почти года, нам разрешили зарегистрировать брак. Еще полгода мы жили врозь: Николай заканчивал Физтех (обучение было на полгода больше, чем в университете), а я поехала по распределению в Таганрог в пединститут преподавать общую физику.

После окончания Физтеха, получив красный диплом, Николай был распределен в Институт теплофизики СО РАН с предварительной двухгодичной стажировкой в Москве в Лаборатории № 2 (московская лаборатория измерительных приборов АН СССР (ЛИПАН), ныне Институт атомной энергии АН) в лаборатории Е.В. Завойского, где он работал со второго курса и защищал диплом. Меня, как жену, имеющую диплом физика РГУ, тоже взяли в Институт теплофизики, но я проходила стажировку сначала в МГУ на кафедре кристаллографии геологического факультета, руководимой академиком Н.В. Беловым, потом - в московском Институте кристаллографии АН, в его же лаборатории. В Москве, в общежитии АН на 4-ой Черемушкинской началась наша семейная жизнь, и каждый из нас стал входить в большую науку.

Жизнь в Москве была насыщенной: мы посещали семинары в Институте физических проблем, которыми руководил академик П. Капица, присутствовали на защитах диссертаций. Впечатления от этих научных собраний были потрясающие, особенно у меня, приехавшей из провинции. Поражала полная свобода высказываний и широта дискуссий. Никто никого не стеснялся, даже мне, провинциалке казалось, что некоторые вели себя невежливо, не считаясь со званиями и чинами. Мороз был одним из них. Такое было время! Запомнились однажды сказанные слова П. Капицы по поводу одной из диссертаций: «Меня поражает огромное количество диссертаций, которые ничего не доказывают и ничего не опровергают, а только что-то подтверждают». После таких слов казалось, что защита диссертации для нас – дело далекого будущего.  В общежитии продолжались споры на различные темы. Жили дружно, были объединены тем, что мы все – будущие сибиряки!

Кроме науки в Москве мы с Николаем увлеклись спелеологией, ходили на тренировки, а потом участвовали в экспедициях на Кавказе, в Крыму. Приехав в Академгородок в 1961 году, мы стали «папой и мамой» спелеологии в Новосибирске, познакомились с выдающейся секцией спелеологии в Красноярске, где были ассы. На всех слетах красноярцы, одетые в галоши и со связанными одеялами, вместо веревок, «давали фору» хорошо экипированным москвичам.  В нашу секцию входили такие, ставшие потом очень известными учеными, как Лев Сандахчиев, Виталий Штейнгарц.

 Это была веселая компания людей, ценящих науку и умеющих по-человечески дружить: все оборудование мы покупали за свой счёт или делали своими руками, в экспедиции ездили во время своих отпусков, часто проводили вместе праздники. Споры и дискуссии были самыми разными, начиная о том, как воспитывать и лечить детей  и кончая насущными вопросами проведения эксперимента. Самые хорошие воспоминания о случаях, происходивших с нами буквально на грани жизни и смерти в экспедициях, когда искали друг друга в красноярской тайге или выбирались по примерзшим вертикальным лестницам из пещер Урала. Кажется, секция спелеологии существует при НГУ до сих пор.

Предполагалось, что научные исследования, начатые в Москве, мы продолжим в Новосибирске. Однако по разным причинам этого не произошло, и мы начали работать по другим темам, успешно в будущем защищая свои диссертации. Вскоре после нашего приезда тяжело заболел наш руководитель член-корреспондент АН  П.Г. Стрелков. Отдел оставался «без руля и ветрил» и через некоторое время в криогенный корпус в качестве руководителя отдела был назначен д.х.н. С.С. Бацанов. 

Приход химика Бацанова вызвал бурную реакцию со стороны физиков и началась борьба за «независимость», которая привела Николая, в конце концов, в Отдел низких температур  Института неорганической химии, а я вместе с довольно большим числом сотрудников была переведена в отдел физических методов Института катализа. С 1970 года наши пути с Николаем уже шли «параллельно», хотя оба продолжали заниматься структурными методами: Коля ЯМР-ом, я – рентгенографией.

Коля играл ведущую роль в нашей с ним семье, его руки были просто незаменимы. В те времена, когда не было ни инструментов, ни материалов, Мороз делал всё сам! Это качество он передал Максиму – нашему с ним сыну.  После 1971 года мы с ним жили уже в разных семьях, но общались не только потому, что у нас был общий сын, но и потому, что хорошо знали и доверяли друг другу. Наши «разноматерные» дети всегда были дружны и сохранили свои отношения и после ухода их отца.

Николай, как очень грамотный физик, имеющий лучшее образование, которое можно было тогда получить в России, всегда щедро делился знаниями. У него можно было получить консультацию по любому вопросу из любого раздела физики, поскольку он удивительным образом сочетал в себе экспериментатора и теоретика. Умение поддержать человека в тяжелую минуту – одна из главных черт личности Николая. Поэтому в Академгородке, он пользовался большим авторитетом, как очень эрудированный физик и доброжелательный человек, желающий и умеющий помочь каждому.

Николая Клавдиевича знали многие.

Светлая память об этом нестандартном, замечательном человеке сохранится на долгие годы!

На фото слева направо  - сын Н.К. Мороза, его внук и он сам.

Мороз Элла Михайловна, д.х.н., «работающая пенсионерка»

Attachments:

«Наука в Сибири», 1987, № 26, стр. 1

   

  

О Леопольде Григорьевиче

Л. Г. Пельман работал в ИНХе с 1958 до начала 2000-х, последовательно занимая должности главного конструктора, начальника СКБ, главного инженера и заместителя директора института по общим вопросам. В первые годы работы в ИНХ СО АН СССР Леопольд Григорьевич внес исключительно большой вклад в проектирование нестандартного оборудования и строительство института. Под руководством и при непосредственном участии Л. Г. Пельмана разработан и создан целый ряд уникальных приборов и оборудования; на часть из них получены авторские свидетельства. Работая главным инженером института, Леопольд Григорьевич внёс большой вклад в организацию технических служб. Как заместитель директора по общим вопросам Л. Г. Пельман проявил себя умелым организатором, тактичным и мудрым руководителем. Трудно переоценить вклад Леопольда Григорьевича в организацию и становление ИНХ. Он пользовался большим уважением и авторитетом среди сотрудников института.

Из интерьвью Л.Г. Пельмана журналисту О. Мешкову в 2010 году

Родился  я 10-го апреля 1920 года в городе Брянске. Когда мне было два года, мы вместе с родителями  всей семьей переехали в Москву. У меня было две сестры - старшая и младшая. Отец работал машинистом на железной дороге. Когда мы жили в Брянске, он очень хорошо зарабатывал, как машинист. У нас был домик, и папа с мамой, ещё молодые, ездили на велосипедах. Это считалось  шиком.

Когда мы переехали в Москву, отец некоторое время поработал машинистом, но потом не прошёл медицинскую комиссию, т.к. оказался дальтоником. Но потом он окончил Институт красных инженеров и работал на инженерной должности с низенькой зарплатой. Жили мы в это время очень слабенько.

В Москве я поступил в школу, сначала в нулевой класс. А потом поступил в 35-ю школу во Фрунзенском районе. Жили мы на Плющихе в доме 37 в квартире 14 на 2-м этаже, и у нас была прекрасная двухкомнатная квартира. Отопления ещё не было никакого, а были камины, которыми мы обогревались. Школу я окончил в 1939 году и поступил в Химико-машиностроительный институт.

Мне запомнились, что в 1937-м  году в нашем доме очень часто вечером, ночью, в час- или два ночи, подъезжал чёрный воронок – и кого-то из дома «брал» (по очереди).  Приезжал  воронок  каждую ночь. Помню, что один товарищ,  зная, что его заберут, купил четверть водки, напился и, когда подъехал воронок, скинулся с четвёртого этажа и разбился насмерть. Нас это не коснулось, потому что отец был сначала рабочий -паровозник, а потом – красный инженер.

В институте, куда я поступил в 1939 году, никаких освобождений, согласно приказу Сталина, не было. И в этом же году я был призван в армию. Помню прекрасно, как нас –30 человек – посадили в грузовичок, привезли на вокзал и посадили в поезд, в вагон, в котором возят скот. Назывались такие вагоны тогда …

Был  сентябрь-месяц, и было уже довольно холодно.  Повезли нас на восток. В вагоне топилась печка, были нары, сверху на нарах было жарко, а внизу – очень холодно.  Поскольку весь состав  вез одних призывников, то в каждом большом городе мы проходили сан - обработку. Вагоны вшивели невероятно, но наш вагон – почему-то меньше других.  Вероятно, потому, что мы были из Москвы, а в соседних вагонах находились призывники  из деревень. Первая остановка была в Горьком. Там мы сутки простояли, прошли санпропускник. Что такое санпропускник? Это – когда ты заходишь в комнату, раздеваешься, отдаёшь свои вещи, тебе там всё прокаливают, а сам ты идёшь в баню мыться. Выходишь в другие двери, где получаешь уже ошпаренную свою одежду.

На двадцатые сутки в два часа ночи мы приехали в Хабаровск, где нас встретил старшина, который построил и пропустил нас через санпропускник в очередной раз. Все были пока в гражданском.  Но когда мы прошли баню и вышли с другой стороны, я не узнал своих ребят. Все одевались в солдатскую форму, и так как была уже зима, то надевали кальсоны, полушубки или куртки (не помню что), ботинки, обмотки…

Меня призвали в роту связи, и началась обыкновенная муштровка на плацу. Строевая подготовка проходила – градусов  при 20 - 25 мороза, и мы в ботинках и в обмотках, конечно же, очень мёрзли.  Кроме строевой подготовки  мы  учились на связистов и изучали азбуку Морзе. Изучали  также  катушку, которая весила больше 10 кг, и которую нужно было постоянно таскать, разматывать и наматывать. Постоянно бегали с этой катушкой, разматывая и наматывая ее, и засекали на время. Такая была связь.  Учили нас также обращаться с оружием и стрелять из винтовки.

1940 г.   Л.Г. Пельман на стрельбище в Хабаровске

Прослужил я в пехоте в роли связиста недолго, потому что где-то в середине 1940 года пришла бумага,  в которой говорилось, что желающие с десятилетним образованием могут поступить в училище.  В результате я поступил в  Иркутское авиатехническое училище, в которое  сразу же сдал экзамены.

Там нас готовили механиками по обслуживанию самолётов всех видов, начиная от старой техники И-153 (это «Чайка»), И-16, СБ, ТБ. Кроме того, мы знакомились со  всякой «наглядной литературой», которая  была на аэродроме, где стояли эти самые самолёты: постоянно разбирали  и собирали их механизмы. При этом я стал практиковаться больше на истребительной  И-153 - Чайке, и на И-16 - Ишачке.

А через какое-то время, в начале 1941-го  года, нам сказали, что сегодня будет проходить закрытое занятие, на котором вы будете слушать и записывать лекцию, а весь записанный материал потом отдадите. На лекции нам рассказывали о самолёте МИГ-1, который был только что разработан. Этот самолет имел характеристики намного лучшие, чем Ишак. Особенно он имел хорошую характеристику на высоте 3-4 тысячи км, потому что подключался к лопатке Поляковского, благодаря которой   происходил заметный выигрыш мощности.  Когда занятие окончилось, у нас все тетрадки отняли и сказали об этом никому не говорить.

В начале 1941-го года мы окончили училище  и должны были стать лейтенантами. Но оказалось, что весь лётный и технический состав по приказу Сталина или Тимошенко, был выпущен сержантским составом. И нашу группу – человек 20, наверное, уже в нормальных вагонах, направили в Ленинградский военный округ.

Несколько дней мы занимались здесь, но двадцатого июня  нас вдруг вызывает начальник штаба и говорит: «Всем оформить отпуска». В итоге нам выписали отпускные удостоверения,  я сел на поезд, и через десять часов был в Москве. Но пробыл здесь совсем недолго, т.к. 22 июня началась война.

В десять часов вечера я сел на поезд Москва-Ленинград  и на следующий день был в Ленинграде, догнав свою часть в Невской Дубровке. И там как бы приняли первый бой, то есть мне дали самолёт И-16 – УТ-4 двухместный… это Ишак, только…учебный. На него поставили ШКАСы, и лётчики начали осваивать его, летать по кругу и тренироваться.

Но вскоре начались настоящие боевые действия, и первое время преимущество немцев было бесподобно. У них самолёты были гораздо лучше, и наши уступали им полностью. В результате  наших бедных лётчиков сбивали всех подряд.  

Был такой случай. Стояли мы около Кингисеппа, где находился первый военный аэродром,  и нам дали «первую готовность». В это время немцы  со стороны солнца  летят на нас и начинают нас бомбить. Навстречу взлетели два наших самолета     (фамилии летчиков хорошо помню). Один летчик был Ионов, а другой летчик был Тахтаров.  Ионов пробился и как где-то сел на свою территорию, а Тахтаров был сбит сразу же на взлёте.

 Вот здесь я проявил себя, не знаю, как объяснить… Меня, конечно, после очень ругали. … Я – молодой человек, мне ж только 21 год был, бегу к горящему самолёту, а надо мной летит этот… мессер… и меня обстреливает. Один заход делает – я ложусь. Около меня скашивается трава. Вижу – он улетел: я – опять бегу. Вот так он сделал три захода, потом ему, похоже,  надоело, и он улетел. Я подбегаю к Тахтарову, к машине, но она уже почти вся сгорела, и летчик сгорел: было прямое попадание в голову.

Здесь я интересную историю расскажу. Авиация – по указанию, ну, по положению – не имеет права находиться ближе 6-ти километров от линии фронта. Потому что иначе – артобстрел, и всё: труп. И мы находились сначала в Красном селе, потом  - в Горском, и так далее.  

Однажды на каком-то аэродроме, нас бомбили.  У меня тогда был  кроме И-16 ещё первый самолёт Чайка, И-153, и мне нужно было заменить бензобак на нем, который потёк… Я спустился вниз, закручиваю или откручиваю гайку. Вдруг слышу, что летчик почему-то кричит: «Выскакивай скорей». Он выскочил и  убежал,  а я выбрался с самолёта, прижался к стенке ангара и слышу – бомбят.  

Что делать? Не находиться же мне в ангаре. Я выскочил с ангара, а немецкий самолет летит надо мной – и видно, как стрелок-радист скидывает маленькие бомбы, кидает их на меня. А я  смотрю на него  и в последний момент закрываю голову шинелью. И так раза четыре. В меня фашист не попал, но  урон он, всё-таки, нанес большой.  

Был убит один шофёр, который лежал под своей машиной.  Убиты были два механика и врач, в звании капитан. Потери при бомбежке аэродромов заметно снизились к концу войны, т.к. стала намного лучше работать зенитная артиллерия, а наши летчики стали давать достойный отпор врагу. Так нашей эскадрильей командовал капитан Максимов, сбивший несколько самолетов, а летчик Оскаленко за 7 сбитых самолетов получил звание Героя Советского Союза.

Теперь я хочу рассказать,  в чём заключалась моя работа. Во-первых, нас перевели в 26-й полк, который сделали  ночным. Ночью наш полк летал, а днём мы дежурили.

Ночью мы  обязаны были находиться в готовности. Если дают готовность номер два, то выходишь к самолёту, лётчик садится в кабину, ждёт первую готовность, а ты сидишь около самолёта. Так нужно ещё успеть запустить, прогреть двигатель, а иногда и не запускается. А запускается он от аккумулятора  или от воздуха. Вот если от аккумулятора,  и посадил аккумулятор, так волей-неволей  метров  за 200 – стоят аккумуляторы четырёхпудовые… надо было их на себе тащить на себе, что тогда не замечали. Были, наверное, молодыми.

Ну, и вот в этой готовности  мы дежурили совместно с лётным составом. Для нас была землянка. С одной стороны – механики, а с другой стороны – лётчики. И когда мы слышали: «Механик такой-то, на выход»,  начиналась наша работа.    

И вот такой случай. Ленинград обстреливали регулярно из какой-то закрытой позиции, большими снарядами: крупнокалиберное оружие. И задача нашего полка была  выяснить и разбить эту самую пушку, которая стреляет. Приблизительно знали, в каком направлении и где она находится. Поручили это будущему Герою Советского Союза,  сразу ставшему командиром полка, Матвиевичу Василию. 

 Он целый месяц охотился за этой пушкой, уже ориентировочно знал, в каком месте она стояла… а стояла она где-то в районе Пушкино, и ещё закрыта была какой-то башней. И вот он чувствовал, что – здесь. Но подлетает к этому месту, она молчит, и куда стрелять, не ясно.  Тогда он с лётчиками договорился, что нужно километра за два или за три мотор убрать на себя и спланировать: чтоб немец не слыхал. И вот он, в один прекрасный день, зашёл с какой-то стороны со стороны Ладоги, и взял ручку на себя, то есть, на малых оборотах, почти без звука – и долетел. Приблизительное ориентировочное место он уже знал. И вдруг в этот момент – два выстрела! – и он засёк!  Он развернулся – и пустил РС в это самое место…и попал, потому что после этого крупнокалиберный обстрел Ленинграда прекратился. <….>.

1943 г.,   Пушкино, после прорыва блокады. Летчик В. Шестаков и его механик Л. Пельман

Радиомеханик и Л.Г. Пельман (слева) возле истребителя "Харрикейн"

В октябре 1945 года, когда все успокоилось, я получил отпуск на месяц и поехал в Москву. А у меня уже была знакомая… по школе, я с ней встретился. Ее мама не очень хотела, чтобы я был с ней, потому что она уже кандидат наук была, а я никто. Но мы всё равно нашлись… А на второй день мы пошли как раз на Метростроевскую.

И там когда-то был ЗАГС. Мы с Инессой Тихоновной зашли. «Что вы хотите?» - «Расписаться». У меня была солдатская книжка, у неё паспорт. Пожалуйста.  Нас расписали, что мы не больные – и всё. С этого  сорок пятого года, мы - муж и жена. Демобилизовался я в сорок шестом году, ещё год прослужил.

В Академгородок переехал, потому что в Москве у меня была комната четырнадцать квадратных метров, а у нас семья – пять человек. И когда организовалась здесь Академия наук, Инессу Тихоновну вызвали в Президиум и сказали: «Вы желаете получить квартиру?» - «А что?» - «Ну, Вы желаете работать в Академии наук по той же специальности и иметь ещё прекрасную площадь?».   Она дала согласие.

Я тогда был начальником КБ на одном  московском заводе. Прихожу к директору,  а он говорит: «Ты с ума сошёл!  В Новосибирск, в такой холод поедешь?!». Я приехал – и ничего, не жалею. Это был  пятьдесят восьмой год. Инесса Тихоновна стала  первым доктором наук в Сибирском Академгородке. Это была первая докторская диссертация, которая ею была защищена здесь.             

Материал подготовил В. Варнек

Фотоприложение  из архива Л.Г. Пельмана  

 12.10.2021.