Крюков Петр Алексеевич (07.11.1906 -1991).
Период работы в ИНХе: 
Доктор химических наук, профессор. Зав лабораторией высоких давлений.
Награды: Медаль «За доблестный труд».

ВОСПОМИНАНИЯ

В годы войны работал в Почвенном институте, который тесно сотрудничал с НИХИ Красной Армии. Работали над хим. защитой, хоть у нас и была договоренность с Гитлером о неиспользовании химического оружия, но работы, конечно, велись. Работали над дегазаторами, раньше их делали на органических растворителях, мы пытались сделать порошкообразные. Все это было очень сложно, Москва была под ударом, бомбили, сбрасывали зажигалки. Я тогда был начальником пожарной охраны, дежурили на крышах. Один интересный эпизод: около стены нашего института лежала куча досок, и одна бомба закатилась под них. Если бы доски загорелись – был бы большой пожар. Я доски как-то раскидал, а она там шипит, крутится. Бороться с ними было несложно – возьмешь ее щипцами – и в ведро с водой, или песком засыпешь. Вокруг было много ребятишек и они закончили дело. Еще интересно, когда Москву только начали бомбить, наши зенитки стояли в Кремле. Наш институт находился от Кремля совсем недалеко. Зенитки как ухнут оттуда, вот это было страшно. Потом зенитки перераспределили на окраины.

Я готовился перейти работать в НИХИ Красной Армии, уже все было согласовано. Когда я подошел к институту, то увидел, что все оборудование грузят на машины. Эвакуация. Я, конечно, никого не нашел и вернулся в свой институт. Нас тоже эвакуировали, отправили в Ташкент. Оказалось, что НИХИ Красной Армии тоже в Ташкенте. Там мы проработали одну зиму и вернулись в Москву. Вернулся я в НИХИ Военно-морского Флота. Работали над дегазацией кораблей. В Институте оказался мой первый учитель химии, который учил еще в школе: Алексеевский Н.В. Работы ездил испытывать в Баку, там был полигон.

Работал в Комсомольске-на-Амуре. Туда было вывезено много заводов, много было построено. И вот среди них был аккумуляторный завод, который изготавливал аккумуляторы для подводных лодок. Работало там много ленинградцев и много заключенных. Поэтому завод был обнесен оградой с колючей проволокой и везде стояли часовые. Довольно-таки хмуро все было. Проблема заключалась в получении чистой воды для аккумуляторов. Дистиллировананя вода в то время – это было трудно очень. Они решили использовать обычную воду из артезианских колодцев. Но она содержала соли марганца и при использовании этой воды электролит становился красным. Задача – очистить воду. Надо сказать, что многое из того, чем химики сейчас пользуются, тогда было еще не изучено, или совсем не известно. Проблемы адсорбции стали впервые изучаться именно химиками-почвоведами. И вот меня отправили в Комсомольск-на-Амуре. Ехать через всю страну, общий вагон. А в этом поезде был международный вагон, в котором на восточный фронт ехали генералы по обмену опытом. Я договорился с проводником и он меня там устроил. Как я мог решить задачу? Вокруг было много бурого угля, он ни на что не годился. И вот из этого бросового угля я попробовал сделать фильтры. Пошло, стали применять, но прежде я, конечно, все проверил экспериментально.

Имею медаль «За доблестный труд» и т.д.

П.А. Крюков

МОЙ УЧИТЕЛЬ (Воспоминания С.А. Зарубиной, ноябрь 1988г.)

После окончания университета в 1971 году я получила направление в ИНХ в лабораторию высоких давлений и температур. С тех пор моим научным руководителем и учителем является Петр Алексеевич Крюков. За годы совместного сотрудничества он дал мне много навыков и знаний в области изучения растворов электролитов в экстремальных условиях.

В этом году 7 ноября Петру Алексеевичу исполнилось 82 года. Казалось бы – солидный возраст, но меня всегда удивляет его работоспособность, отличная память, его самоотверженность и преданность своему делу. Сейчас он работает ведущим научным сотрудником – консультантом и руководит группой электрохимии растворов. Основным направлением работ группы является метрологическое обеспечение измерений физико-химических параметров природных вод с помощью потенциометрического зонда в условиях in situ.

Научные интересы Петра Алексеевича весьма широки, в мире науки он хорошо известен не только как физико-химик, но и как геохимик. Его монография «Горные, почвенные и иловые растворы» является и сейчас у многих ученых, занимающихся поровыми растворами, настольной книгой. Оказывается, его считают учителем в этой области и в Томском политехническом институте, и в иркутском Институте земной коры, и в Минске, и т.д., приезжают, консультируются. В настоящее время по просьбе Американского Геофизического Общества, предполагающего издать совместный труд, сотрудники ТПИ под руководством Петра Алексеевича пишут обзор по отечественным работам, касающимся исследований поровых растворов. А уж если Петр Алексеевич консультирует по поводу своего любимого детища – зонда для глубоководных исследований, он буквально преображается, весь загорается, молодеет на глазах, говорит живо, заинтересованно. Он не удовлетворяется достигнутым, постоянно старается улучшить и усовершенствовать зонд, используя последние достижения в электронике.

Принято считать, что автографы просят в основном у людей искусства, но, оказывается, и у признанных ученых их тоже просят. Принято было видеть, каким вниманием пользовался Петр Алексеевич на последнем заседании Ученого Совета ИгиГ, где к нему подходили с просьбой поставить автограф на его книге, предлагали войти в состав Ученого Совета по защите докторской диссертации по родственной специальности.

Несмотря на свой преклонный возраст, Петр Алексеевич еще много работает, много делает своими руками, монтирует зонд, электроды, которым предстоит работать на больших глубинах; внимательно следит за научной информацией. Работая сейчас консультантом, он мог бы находиться в Институте 4 часа в день, но его рабочий день зачастую длится и до 7, и до 8 часов вечера.

Петра Алексеевича отличает удивительная щепетильность и принципиальность при оформлении научных трудов. Не помню случая за время совместной работы, чтобы он «подмахнул» хотя бы одну статью какому-нибудь из своих сотрудников, не вникнув в и не приняв в ней участие. Петр Алексеевич терпеть не может подлости, в чем его самого упрекнуть, думаю, сложно.

Несмотря на свой архисложный характер, из-за которого ему и самому приходится много страдать, он достаточно отходчив, и назревающие и прорывающиеся наружу конфликтные ситуации сам старается сглаживать.

Хочется отметить, что Петр Алексеевич, очевидно, благодаря большому жизненному опыту, обширному кругу знакомых среди видных отечественных и зарубежных ученых, своим путешествиям и, безусловно, отличной памяти, является очень интересным рассказчиком.

Уходящий год в работе Петра Алексеевича был достаточно плодотворным: вышла статья, получено положительное решение по авторской заявке, одна заявка находится на рассмотрении во ВНИИГПЭ, другая подготовлена к подаче, отправлена в печать статья.

Я думаю, пройти школу Петра Алексеевича Крюкова, давшую 20 кандидатов химических наук, является весьма полезным делом.

В преддверии 30-летнего юбилея Института, в котором Петр Алексеевич проработал долгие годы, хочется пожелать ему здоровья и творческих успехов.

Петр Алексеевич
За рамками юбилейного жанра (воспоминания Э. Линова)

Порой я ловил себя на том, что испытываю к нему нечто от сыновьих чувств. Это меня крайне беспокоило, шефа надо держать на расстоянии. Зато теперь я чувствую полное право использовать при воспоминаниях всю полноту иронии... Впервые мы встретились в марте далекого 1965 года, когда я как соискатель звания мнс робко вошел к нему, д.х.н., заведующему лабораторией высоких давлений, в кабинет, заставленный книгами, химической посудой и автоклавами разных калибров.

Петр Алексеевич показался мне необыкновенно приветливым, вежливым и даже застенчивым человеком. Зная уже от некоторых доброхотов о крайне сложном его характере, я, грешным делом, подумал, что, очевидно, вся сложность во взаимоотношениях с ним состоит в том, чтобы ненароком не обронить при нем какого-нибудь грубого слова или не напугать его своим крепким научным невежеством. И все-таки усилием воли я рассеял все сантименты и предельно сконцентрировался, ибо мне предстоял экзамен в области, с которой я познакомился лишь минутой назад, когда прочитал вывеску на дверях кабинета с названием лаборатории.

Однако Петр Алексеевич был настроен на не совсем обычный экзамен. Он с увлечением и подробностями стал рассказывать о рассеянных сплошь да рядом в природе проблемах, которые сейчас принято называть экологическими. И как-то ненавязчиво зорко наблюдал, вызывает ли это во мне какой-либо интерес. Наконец, он доверительно признался, что сам очень любит работать руками, и тут же стремительно переместился к своему рабочему столу. В его руках оказался старинный набор химических сверл и целый ворох обрезков из силиконовой и вакуумной резины.

Я невольно двинулся за ним, но он на добрых четверть часа буквально погрузился в известную только ему мистерию изготовления всевозможных пробок, пробочек и прокладок. Я словно не присутствовал при этом и уже подумывал, не исчезнуть ли мне незаметно, чисто по-английски удалиться восвояси, как вдруг меня обнаружил его тихий голос: Да, вы попробуйте сами!.. Отказаться было невозможно, в конце-то концов, не фортепьяно же это. Да и где-то внутри сработало чувство, почему бы и таким способом не зарабатывать на хлеб... Потребовалось еще полчаса теперь уже моего старательного сопения, прежде, чем Петр Алексеевич удовлетворенно констатировал: Достаточно, вы приняты! Если бы вы знали как много в мире людей, напрочь лишенных способности творить прокладки... Кстати, все мои самые удачные идеи рождены благодаря сосредоточению над этим занятием...

Несколько позже я узнал, что Петр Алексеевич родился в семье земского врача, детство и юность провел в Пятигорске, но что особенно важно, у них в доме несколько раз гостил Вернадский, который обладал магическим даром внушать своим молодым собеседникам любовь к наукам о Земле и пожизненно обращать их в своих учеников и последователей, даже если других встреч уже больше не случалось. Так что крюковская постоянная забота о самочувствии Земли – это нацеленная иньекция Вернадского.

С другой стороны, слухи о сложном характере Петра Алексеевича оказались далеко не преувеличением. Из тех же, должно быть чеховско-бунинских времен он вынес и приступы черной меланхолии. Когда это случалось он начинал ходить по комнатам лаборатории и методически открывать все дверные створки шкафов и выдвигать многочисленные пеналы химических столов и усматривать там нечто ужасное и оскорбительное. Он мученически вздымал руки к небу, а его преображенный скрипучий голос наводил дикий ужас на весь молодой контингент (а другого и не было) лаборатории: Варвары! Стекло и металл в одном месте!.. Где ваши мозги...

Молодежь лаборатории, сплоченная на редкость монолитно в том числе и по причине периодически проявляющейся меланхолии, потупив покорно глаза, недоумевала: откуда сегодня взялся металл там, где еще вчера его и в помине не было. Отчего и почему страдает трепетная лань, то бишь стекло. И воистину клянусь, это мне пришла в голосу гениальная спасательная мысль: Петр Алексеевич! В лабораторию внедрился провокатор, другого научного объяснения такому беспределу нет! И наезды прекратились.

Мучила наше лабораторное сообщество и еще одна его неблаговидная привычка, наследие, скорее всего, Булгаковско-Зощенского периода, - писать жалобы. По любому поводу, даже тогда, когда некий беспорядок был уже новым порядком, а слабо проявленное безобразие можно было пресечь собственными силами. Но и здесь он, кажется, уже опускал планку и приближался к исходу. Уже достаточно было возместить моральный ущерб в любом виде, пусть даже нам шахматист угрожал матом «ихнему» в самом второразрядном турнире. А когда мне удалось обогнать на соревнованиях СО АН одного из закоренелых противников Петра Алексеевича, в лаборатории было устроено грандиозное чаепитие.

И уж как-то так повелось, что о светлых сторонах медалей Петра Алексеевича, говорили у нас очень сдержанно или, вообще, умалчивали. А на него ли не порадоваться – как он был тактичен и справедлив в вопросах соавторства. Очень редко случалось чтобы он в совместных статьях соглашался ставить свою фамилию впереди фамилий учеников. Иногда же просто ограничивался просьбой выразить ему благодарность от авторского коллектива. А то было для Сибирской науки время «наращивания первоначального капитала».

А его руки! Кажется, он самолично мог изготовить практически все – от электронного блока до деревянной конструкции. Но с особым старанием он собирал и хранил в своих бесчисленных кладовых, ящичках и на полочках невообразимый подручный материал. И он мастерски умел создавать такие святые паузы, когда произносится нечто вечное. Его любимой фразой была сентенция об экспериментаторах – «экспериментатор может шагнуть за грань невозможного только при наличии хорошей свалки»... Лукавил! Но попробуй не прими это к сведению.

Лучшим «временем собирать камни» он считал экспедиции. Именно там открывался для него необычный простор для самореализации и актуализации. А какой это был прекрасный повод вновь перебрать и оценить весь свой «антиквар», многие вещи из которого давно уже тосковали по первому ряду экзотических музейных экспонатов. В экспедицию готовилось такое количество ручной и прочей клади, что транспортные работники уверенно принимали нас за очередных заезжих эстрадных звезд, без устали странствующих по миру. Каюсь, я даже грешил автографами...

Чеховское «если на стене висит ружье, то когда-нибудь оно должно выстрелить» для каждой крюковской вещицы имело силу закона... В какой-то момент экспедиционной страды нам потребовалось изготовить несколько стеклянных поделок. Практически сиюминутно Петр Алексеевич выдал нам тщательно упакованный ящик с инвентарным номером, где содержимым оказались газовая горелка образца 1900 года, газовый баллон, футбольная камера, резиновые шланги и какая-то уж совсем древняя шкатулка, отделанная кожей и полированным деревом. Это вещица значилась ножным насосом, предназначенным для накачки камеры. Пожалев одряхлевший «антиквар», я в несколько приемов надул камеру ртом и горелка, подпитываемая пропущенным через меня воздухом, бодро заработала. Однако подошедший к месту событий Петр Алексеевич остановил варварство: В нашем штате не предполагаются спортсмены-разрядники... Есть насос!.. К исходу дня насос заработал и горелка выдала посильное пламя.

1970 год. Судьба делает Петру Алексеевичу щедрый подарок. Группу наших специалистов по высоким давлениям пригласили принять участие в работе экспедиции на научно-исследовательском судне «Михайло Ломоновов». Предстояло трехмесячное плавание по Среднеземному морю и Атлантическому океану с заходом в Гибралтар, Лас-Пальмас и Геную. Правда, в конечном счете кроме Петра Алексеевича группа специалистов оказалось лишь в моем единственном лице. Но работа закипела. Петр Алексеевич радовался как ребенок, слово «бригантина» для него оказалось далеко не пустым звуком. Целый год мы конструировали и изготовляли новые варианты пробоотборников и автоклавов. Дежурной шуткой становится: А какие там свалки!

И вот, помнится, - Генуя! Трехдневная стоянка. С девяти утра и до семи вечера можно свободно всматриваться и в Западный мир, и в один из исторических центров Европейской цивилизации. Единственное режимное ограничение – ходить повсюду тройками, ни на секунду не разлучаясь друг с другом. Обсуждаются маршруты экскурсий. Все другие тройки исключительно единодушны – дешевые припортовые магазинчики и музеи. У нас особое мнение – прежде всего свалка, а все остальное по остаточному принципу.

К великому счастью свалка из программы посещения великого города вскорости выпала. Или это слово не переводилось на итальянский язык, или ее там, вообще, не оказалось. Однако, Петр Алексеевич не сдавался. Как старший по тройке он потребовал пройтись всем нам по скобяным магазинам. Боже мой! Какое же их оказалось множество! Третьим членом нашей тройки была корабельная повариха, с которой мы практически одновременно вошли в ярость и пока Петр Алексеевич чисто визуально смаковал заморские изделия, мы с убойным злорадством стали подбрасывать в оттопыренные карманы широкополого крюковского пиджака изящные упаковочки гвоздей, шурупов и болтов… Содержимое своих карманов наш старшой обнаружил только на корабле. Изумлению его не было предела. Да, что там изумление, налицо был мистический ужас. Повариха простодушно успокаивала: Петр Алексеевич, а вот в картинной галерее никаких ЧП. – Да, вы правы! Теперь только в музеи. Слава Богу, у нас осталось еще два дня.

Там же, в плавании, с нами произошел еще один небольшой курьез. Еще перед выходом судна мы побывали на колхозной ярмарке и закупили довольно приличные объемы крымского вина. – Это будет наша валюта для неизбежных токарных и слесарных заказов. – А как же спирт? – Спирт –это сибирский вариант. Здесь южная культура, другие вкусовые запросы… Но первый же наш исполнитель на отрез отказался от вина – Спирт!!! Наивность, даже гениальная, никогда не проходит даром. Прекрасное крымское вино пришлось употребить самим. Это было особенно приятно, когда мы вошли в тропики и тихими ясными вечерами можно было лицезреть Южный Крест. Только Петр Алексеевич время от времени выдавал вздох, похожий на ворчание: неужели жена права, называя меня привычным алкоголиком…

Однажды на заседании Ученого совета института один из продвинутых микроэлектронщиков задал Петру Алексеевичу, казалось бы каверзный вопрос: А много ли у Вас в мире конкурентов? – думаю, не больше четырех – пяти лабораторий. – Завидую Вам! Глобальная проблема, как и всякая глобальная угроза, очень часто кажется человечеству либо слишком несвоевременной, либо, вообще, не существующей. Ну какой интерес заниматься вопросами самочувствия Земли? П.А. Крюков этот интерес, а вернее, заботу, чувствовал всегда и изнутри. Теперь это становится понятным многим и многим во всех уголках мира.

ПАМЯТНАЯ ДАТА
СТОЛЕТИЕ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА КРЮКОВА

Сто лет назад, 7 ноября 1906 г. родился Петр Алексеевич Крюков, крупный физико-химик, доктор химических наук, профессор, ветеран Института неорганической химии. Здесь он провел последние самые продуктивные годы своей долгой жизни.

Родился он в Новороссийске в семье врача. Его отец Алексей Александрович был известным на Кавказе врачом-отоларингологом. В молодости он в качестве военного врача-хирурга был отправлен с нашими войсками в Китай, где лечил русских солдат и организовал больницу для населения. Позже участвовал в Русско-Японской войне в составе госпиталя Красного креста. В Пятигорске он работал в больницах и основал первый в стране ингаляторий. Здесь, на Кавказских Минеральных водах, прошло детство Пети.

Его отец был не только врачом, но и исследователем, автором научных работ, состоял в Бальнеологическом обществе и привил сыну интерес к природным водам. Поступив в Ростовский университет, Петр Алексеевич мечтал изучать химические свойства воды. Студентов химфака перевели в Ленинградский университет, где он начал заниматься научной работой под руководством таких крупных ученых, как профессора С. А. Щукарев и И. И. Жуков. В 1930 г. он окончил университет по специальности «неорганическая химия». Позже ему посчастливилось работать с В. И. Вернадским, А. П. Виноградовым и Б. П. Никольским. Привитый ими интерес к естественным растворам определил весь путь молодого исследователя в науке.

Первые научные работы, выполненные в Институте агропочвоведения ВАСХНИЛ, были посвящены аналитической химии почв и исследованию окислительно–восстановительных равновесий в природных водах и растворах. Уже тогда ему самому пришлось разрабатывать и изготавливать аппаратуру для измерений. Результаты были представлены в 1931 г. на Международном конгрессе почвоведов в Ленинграде, где он был самым молодым докладчиком.

В Бальнеологическом институте г. Пятигорска Петр Алексеевич занялся изучением физико-химических свойств природных вод и коллоидной химией лечебных грязей. Здесь им начаты пионерские работы по применению электрометрических методов в аналитической химии. В 1937 году, когда он уже работал старшим научным сотрудником Почвенного института АН СССР в Москве, молодому ученому была присуждена степень кандидата химических наук без защиты диссертации за ряд работ по потенциометрическому титрованию сложных растворов и изобретение стеклянного электрода малого сопротивления («электрода Крюкова»), нашедшего широкое применение на практике.

В деятельности Петра Алексеевича счастливо сочетались черты ученого и инженера старой русской школы, которая выпускала специалистов высокого класса и широкого кругозора. Им был разработан и изготовлен целый комплекс оригинальной сложной аппаратуры, в частности, для выделения растворов из горных пород, с помощью которой был обнаружен «потенциал отпрессовывания» и изучена прочность связи раствора и твердой фазы. Работы в этой области исследований опередили время, и аналогичные методики американские ученые начали применять лишь спустя 20 лет. Петром Алексеевичем были сконструированы приборы и отработана методика изучения карбонатного равновесия, усовершенствована методика измерения рН и окислительно-восстановительного потенциала почв в полевых условиях. Разработанная им аппаратура и в настоящее время широко используется во многих научных учреждениях страны.

Великая Отечественная война застала Петра Алексеевича в экспедиции в Таджикистане. Вернувшись в Москву, он дважды записывался в народное ополчение, но получал отказ. Он оказался важным исполнителем оборонной тематики. Почвенному институту было поручено совершенствовать защитные средства в готовящейся немцами химической войне. Помимо интенсивной работы, приходилось строить заграждения на подступах к Москве, а по ночам тушить «зажигалки» на крышах. В этот период он был откомандирован в Комсомольск-на-Амуре, где должен был наладить очистку необходимой в производстве военной техники воды от вредных примесей марганца. В результате остроумного решения им был разработан и испытан эффективный и дешевый угольный фильтр.

В Лаборатории озероведения в Ленинграде П. А. Крюков продолжил изучение физико-химии природных вод. В период работы в Гидрохимическом институте АН СССР в Новочеркасске Петр Алексеевич завершил создание нового направления в гидрохимии — учения о горных (поровых) растворах. Приоритет П. А. Крюкова в этой области общепризнан. Итогом этих работ стали докторская диссертация и монография «Горные, почвенные и иловые растворы». В ней изложена основа экспериментальных методов исследований поровых растворов и явления, связанные с представлениями акад. В. И. Вернадского о «пленочных водах». Разработка теории поровых растворов имеет не только общенаучный интерес, но и важное значение для гидрологии, инженерной геологии, почвоведения, океанологии, развития ряда смежных дисциплин. Практическое применение исследования ученого нашли при геологических изысканиях в районах строительства ряда волжских ГЭС, разработке нефтяных месторождений Дагестана и месторождений Кавказских минеральных вод.

Новый этап в научной биографии П. А. Крюкова начался после создания Сибирского отделения АН СССР, когда организатор и первый директор Института неорганической химии академик А. В. Николаев предложил ему заняться изучением растворов электролитов при высоких давлениях и температурах — темой, давно интересовавшей Петра Алексеевича. Под руководством П. А. Крюкова сотрудники лаборатории разработали целый комплекс уникальных приборов и установок для выявления физико-химических параметров при температуре до 200о С и давлениях до 8 тыс. кГс/см2. Академик Николаев писал, что Крюков «относится к числу ученых, трудами которых создается основа науки — приборы и установки, методики и приемы». Созданная на этой основе теория электролитов при экстремальных условиях имеет важное теоретическое значение для физико-химии, геохимии и океанологии и прикладное — для приборостроения и ряда областей техники, в частности, для атомной и гидротермальной энергетики.

Так, разработанные в лаборатории методики и аппаратура применялись при изучении высокотемпературных вод Камчатки в связи со строительством там гидротермальных электростанций. Петр Алексеевич организовал несколько экспедиций на Камчатку и Курилы для анализа зарастания карбонатом кальция геотермальных скважин. В экспедиции вместе с сотрудниками ИНХа под руководством П. А. отправлялись специально сконструированные оригинальные зонды для опускания в глубокие недра и измерения параметров in situ.

П. А. Крюков был организатором и участником ряда экспедиций на озере Байкал, проводившихся с целью решения экологических проблем. Под его руководством проведен комплекс методических, экспериментальных и конструкторских работ по выяснению физико-химических условий обрастания осадками нефтяных скважин Самотлорского месторождения.

В последние годы жизни Петр Алексеевич все силы отдавал разработке аппаратуры для исследования Мирового океана. Создан уникальный многоканальный потенциометрический зонд для регистрации физико-химических параметров морской воды непосредственно в глубинах океана и разработаны методы стандартизации таких измерений. Эта аппаратура и полученные с ее помощью результаты соответствуют самому высокому уровню мировой океанологической науки. Разные варианты зонда испытаны и усовершенствованы П. А. Крюковым и его сотрудниками во время океанографических экспедиций на научно-исследовательских судах Академии наук «Дмитрий Менделеев» и «А. Виноградов».

В этих рейсах получены важные данные об океанических водах и донных иловых растворах. Кроме того, рейсы были редкостной в то время возможностью установить непосредственные контакты с принимавшими в них участие зарубежными учеными и при посещении университетов и океанографических институтов. Тяготы долгих плаваний в открытом океане компенсировались высадками на такие экзотические острова как Галапагосы, о. Пасхи и Гавайи, откуда Петр Алексеевич привез много красочных слайдов и впечатлений, которыми любил делиться.

Известный американский геохимик и морской геолог Франк Манхейм так оценивал вклад Крюкова в океанологию: «Еще в 40-е годы Крюков разработал комплекс инструментов и методов количественного выделения растворов из плотных материалов и пород. Это обеспечило многолетний приоритет советских ученых в исследовании химии океанических илов. Позже, с 1968 г. разработанная Крюковым аппаратура стала использоваться американцами для выделения поровых растворов из пород на глубинах более 5000 м и до 1000 м от поверхности дна в проекте глубоководного бурения и до сих пор является стандартной процедурой для продолжающихся проектов. Подобные проекты с международным участием являются крупнейшими, после космических, из поддерживаемых Национальным научным фондом США. При этом были сделаны сотни открытий в разных областях. В целом, исследования Крюкова оказали большое влияние на развитие международной океанологии и геохимии с начала XX века до настоящего времени».

Авторитет профессора Крюкова был заслуженно высок и в стране, и за рубежом. Он избирался членом ряда международных комитетов, неоднократно представлял советскую науку как участник и почетный член президиума конгрессов и симпозиумов. Круг его научных интересов был настолько обширен, что его считали своим коллегой и геохимики, и гидрологи, и океанологи, и почвоведы, и вулканологи.

Петр Алексеевич был автором более 200 научных трудов. Авторскими свидетельствами были защищены такие его изобретения как стеклянный электрод для измерения рН при повышенных температурах, способ глубинного отбора проб воды из высокотермальных скважин, установка для определения ионов кальция и натрия (при операциях на сердце), способ определения гидростатического давления, и многие другие. Под его руководством выполнено и защищено 20 кандидатских диссертаций. Его ученики, представляющие самостоятельную научную школу, работают во многих уголках страны и за рубежом. Труд ученого отмечен правительственными наградами.

До последнего дня П.А. Крюков много работал, был полон планов, начал писать очередную монографию «Кислотно-основные равновесия при повышенных температурах и давлениях», которая подытожила бы его 30-летние исследования в Сибирском отделении. Он собирался принять участие еще в одном рейсе, организуемом Тихоокеанским океанологическим институтом ДВО АН СССР для проведения серии измерений с гидрохимическим зондом. Особое внимание уделял обеспечению возможности передачи аппаратуры высокого давления для исследования поровых растворов и океанографических зондов заинтересованным научным институтам для продолжения работ.

Петр Алексеевич прожил большую творческую жизнь, насыщенную событиями. Он не был чисто кабинетным ученым. В молодости увлекался альпинизмом и проводил отпуск в горах, путешествовал по Кавказу на велосипеде. До последних дней оставался автомобилистом. Во время многочисленных экспедиций и рейсов он много фотографировал, и его слайды отличаются высокой художественностью и говорят о тонком восприятии автором красот планеты, изучению которой он посвятил всю жизнь. Хорошо знал литературу и собирал библиотеку старинных книг, картины русских художников.

Петра Алексеевича отличала высокая требовательность к сотрудникам, качеству публикаций. В то же время он легко делился своими идеями и разработками. Принципиальность и бескомпромиссность делали работу с ним трудной, а высокая нравственность и интеллигентность раздражали околонаучных деятелей. При общении с ним сразу чувствовался уровень этого человека. По своей эрудиции и широте кругозора он принадлежал скорее к славной когорте ученых 20–30-х гг., чем к нашей легковесной современности.

Целеустремленность, работоспособность, эрудиция, умение деятельно анализировать и глубоко обобщать — эти качества ученого позволили Петру Алексеевичу Крюкову занять достойное место в отечественной науке. Сотрудники ИНХ, ученики и последователи сохранили память о этом замечательном ученом и человеке.

Воспоминания Б.С.Смолякова

С Петром Алексеевичем Крюковым я познакомился в 1961 году. В это время он искал молодых сотрудников для только что созданной лаборатории в ИНХе, и обратился в Ленинградский университет с предложением прислать студентов 4 курса на практику. Надо заметить, что Петр Алексеевич раньше работал на химфаке ЛГУ и имел хорошие отношения с Б.П.Никольским, возглавлявшим кафедру физической химии. Поэтому его обращение было воспринято одобрительно, и четверо студентов были отправлены на месячную практику в далекий Новосибирск.

Здание ИНХа еще не было построено, лаборатория Петра Алексеевича размещалась в Институте геологии. Работы только разворачивались, экспериментальная база создавалась почти с нуля, на основе того оборудования, которое Петр Алексеевич привез с прежнего места своей работы – Гидрохимического института АН СССР. В то время еще не было серийных рН-метров или высокоомных вольтметров, которые были необходимы для намеченных исследований, их надо было изготовить своими руками. Поэтому весь месяц практики я сидел с паяльником, трофейными лампами, где-то добытыми Петром Алексеевичем, и пытался собрать высокоомный усилитель. Вот эта черта – умение сделать нетривиальный прибор, устройство, создать оригинальную установку – была очень характерна для него. Хотя в те времена многие ученые обладали этим качеством и работали на аппаратуре собственного изготовления, Петр Алексеевич выделялся особым даром и заслуженно слыл авторитетом в создании аппаратуры для изучения водных растворов. Так появились электродные системы для измерения рН при высоких температурах и давлениях, установки, позволяющие выделять растворы из почв, илов и горных пород, глубоководные зонды, зонды для исследования in situ состава термальных вод.

Когда я через год приехал на постоянную работу, Петр Алексеевич поставил мне задачу создать установку для спектрофотометрических исследований, а позднее – установку для измерения электропроводности разбавленных водных растворов при температурах до 150 – 2000 С. Это удалось сделать, и на этих установках были выполнены очень интересные работы. Как эти, так и другие (в т.ч. при давлениях до 10 000 атм) исследования в его лаборатории, проведенные Л.И.Старостиной, Л.А.Павлюк, А.Г.Калининой, Э.Д.Линовым, Э.Г.Ларионовым и другими сотрудниками, относились к фундаментальным аспектам теории растворов. Многие из полученных в столь широком диапазоне температур и давлений данных по константам диссоциации слабых электролитов, предельной эквивалентной электропроводности ионов вошли в справочники. Думаю, и сейчас такие работы были бы значимыми для академического института.

Наряду с фундаментальными исследованиями, Петр Алексеевич всегда питал склонность к работам прикладного значения. Мне не удалось участвовать в плаваниях на морях, но на Байкале и на Курильских островах я побывал. На Байкале решалась задача оконтурить зону влияния сбросных вод Байкальского ЦБК. Для этого необходимо было наладить непрерывный мониторинг некоторых параметров ионного состава сбросной воды в точке ее поступления в озеро, и из этой задачи «родилась» автоматическая станция АС «Вода-10». Позднее эта разработка была изготовлена на Опытном заводе СО АН в количестве 50 экземпляров и разошлась по многим предприятиям, от НЗХК и завода «Экран» в Новосибирске до фермы по выращиванию форели под Петергофом. То есть она оказалась востребованной для разных производств, где был необходим непрерывный контроль (с возможностью управления) ионного состава вод. А старт этой разработке был дан на Байкале. Второй частью тех работ было применение автономного зонда для измерений тех же параметров в толще байкальской воды в зоне, примыкающей к точке сброса вод БЦБК. В итоге по этим данным (в частности, по концентрации иона натрия) можно было оценить коэффициент разбавления сточных вод байкальской водой, что и требовалось для практики. А на Курильских островах (на Шикотане) решалась другая задача – оценить возможность кристаллизации солей из высокотермальных вод, находящихся в недрах земли при температурах > 1500 C и давлении 10 – 20 атм. Эта задача имела очевидную практическую значимость, поскольку речь шла о потенциальном использовании таких вод для энергетики и теплоснабжения. И здесь понадобились и технические, и теоретические наработки Петра Алексеевича.

Сейчас, по прошествии многих лет, стоит отметить, что многие работы Петра Алексеевича не устарели ни в фундаментальном, ни в практическом аспектах. Я напомнил здесь лишь о некоторых из них, в которых участвовал сам. Многие другие остались за рамками этих воспоминаний. Новым поколениям сотрудников ИНХ не довелось знать тех, кто закладывал первые камни в фундамент нашего Института. И в том, что фундамент оказался добротным, есть заслуга Петра Алексеевича Крюкова.

Коковин Гелий Андреевич (23.05.1931 – 1991).
Период работы в ИНХе: ? -1991.
Кандидат химических наук. Зав лабораторией.

Воспоминания В.И. Белого

У Гелия Андреевича было одно свойство, характерное для людей – «сов». Когда он писал какую-либо статью, отчет, диссертацию, это был целый ночной ритуал. Отрабатывалось каждое предложение и каждое слово в этом предложении, по многу раз кофепитием, курением, спорами, предложениями. И еще, когда кто-то обращался к нему за помощью, он бросал писать свою диссертацию и весь отдавался этой интеллектуальной помощи. Всегда отстаивал справедливость, если считал кого-то несправедливо обиженным. Может быть поэтому его, вслед за Сервантесом, многие называли «Дон Кихотом Саранским (его родной город был Саранск).

Воспоминания Я. Васильева

47 лет тому назад, будучи студентом первого курса, подойдя к зданию Химфака на Среднем проспекте Васильевского острова, я увидел на двери такое объявление:
«Кому нужны трупы для анатомички, - обращаться к Г.А. Коковину после коллоквиума».
Так я узнал имя молодого бескомпромиссного преподавателя, который вел практикум в параллельной группе, где коллоквиумы нередко заканчивались далеко за полночь…

10 лет спустя Гелий Андреевич перетащил меня из Ленинграда в Академгородок, и я никогда не забуду, как я с семьей жил у Коковиных в их квартире на Морском проспекте, когда переехал в Новосибирск. Сколько же судеб прошло через эту квартиру…

Воспоминания И.Г. Васильевой

Известно, что в своем выражении каждый человек неповторим. Но неповторимость Гелия Андреевича как личности совершенно особенная. Он, как никто, мог отдавать себя людям, не взирая на их чин, ранг, должность, ум и характер. И отдавая, делал это с великой деликатностью.

Он много знал, на уровне академика, много умел делать сам, на уровне левши, который блоху подковал, и этот приобретенный талантом и собственным трудом багаж знаний и умений делил с любым, кто в этом нуждался.

И этим он был притягательным магнитом среди коллег, среди друзей и близких. Мы все тянулись к нему, желая его общения, и никогда не считали его время, потраченное на нас. Сколь же он был широк своей душою, чтоб расположить е себе любого человека, не подчеркнув его незнание и неумение, не оскорбив, не унизив его своим очевидным преимуществом.

Он прожил с нами насыщенную жизнь, может потому и оказался таким коротким его собственный жизненный путь.

Но мы, оставшиеся, каждой клеточкой своего ума помним минуты – часы – годы общения с ним и благодарны ему за эту радость, за эту необычность, за счастье встретить его на своем пути.

Воспоминания А.Н. Голубенко

Впервые я увидела и услышала Гелия Андреевича Коковина в июне 1964г. на собрании аспирантов 3-го года обучения химфака МГУ. Деканат факультета обвинял во всех смертных грехах семерых аспирантов и требовал их отчисления за то, что они не стали бездумно подписывать бумаги о распределении на работу в случайно предложенные им места, а требовали распределения по специальностям. В защиту аспирантов выступили наши профессора чл.-корр. Я.И. Герасимов, ак. А.В. Новоселова, проф. С.М. Скуратов… и Гелий Андреевич (он был проездом в Москве). Мы его не знали, но он, зная порядочность одной аспирантки В.Г. Днепровой (бывшей выпускницы Ленинградского университета), сразу же правильно оценил тревожную ситуацию и как Дон Кихот решительно бросился на защиту достоинства всех обвиняемых и потребовал призвать журналистов (например, «Комсомольской правды»), чтобы довести информацию до широкой общественности. И это выступление Г.А. Коковина, очевидно, сыграло решающую роль («взгляд человека со стороны»), так как затем местное начальство стало постепенно гасить раздутый ими же пожар.

Таким же защитником «обиженных» всегда был Гелий Андреевич и в ИНХе. Он не желал своего времени, чтобы помочь любому, кто к нему обращался (бывало, что этим некоторые корыстно и пользовались).

Прошли годы, мелкие детали стираются…, но в памяти моей Гелий Андреевич остается добрым, бескорыстным Человеком, энциклопедистом, неутомимым генератором научных идей, которые до конца еще не реализованы.

Воспоминания В. Косякова

Существуют два полярных принципа руководства, которые можно кратко отразить следующим образом: «Лаборатория – это я» и «Лаборатория – это мы». Первый из них для Гелия Андреевича был неприемлем, а второй гармонично сочетался с его природой. Именно поэтому в очень короткий срок Гелий Андреевич сумел создать коллектив единомышленников и оказать такое мощное влияние на лабораторию, которого хватило на долгие годы, оставить такое наследство, которым лаборатория пользуется до сих пор.

Стихотворения В. Косяков

О химических специальностях
Синтетик
К юбилею Г.Н.Ч.

В угрюмом зале, где реторты
И колбы выстроились в ряд,
В том, что заполнил воздух спертый
И кислых газов аромат,
Сливал дрожащими руками
Алхимик жидкости в стакан,
А из стакана поднимаясь
Полз зачарованный туман..
Под тем туманом выделялись
Кристаллы, студень или стекло.
В стакане таинство свершалось.
В нем шел процесс, в нем синтез
шел!
Глаза слезились, в пальцах
слабость,
И горечь на губах - зато
В стакане вещество рождалось,
Которого не знал никто.
То ли цыганка нагадала,
Толь просто так судьба легла,
Ты в институте оказалась
А в нем в синтетики пошла.
Тут пригодилось прилежанье,
Что с детских лет к тебе пришло,
И впрок накопленные знанья -
Ты познавала ремесло.
И через первые удачи,
Через ошибок грустный рой,
Через решение задачи,
Через отчаянье, порой,
Чрез наступления на грабли,
Через познанья торжество
Пусть слишком медленно, по капле
К тебе являлось мастерство.
И по задачам, как ступеням,
Упорно вверх стремилась ты.
И приходило ощущенье
Своеобразной красоты
Удачно найденных решений
И очень странных диаграмм,
Что родились из вдохновенья
И из работы по ночам.

Теоретик
Я.М.Б.

Из разговора кутюрье с клиентом:
Вот мой альбом, что сделал я недавно.
В моделях этих новые идеи,
И часть души моей осталась в них.
Конечно проще по известным штампам
Скроить пиджак и подогнать к фигуре,
Чтоб он подчеркивал достоинства клиента
И аккуратно тушевал изъяны,
Чтобы сказали - это сделал мастер!
Всего лишь мастер...
Ну а я хотел бы,
Чтоб про меня сказали: «Вот творец!».
Модель должна быть в меру элегантна,
Проста, изящна, адекватна цели.
Но многие известные модели
Такими качествами обладают.
А чтоб модель была оригинальной,
Чтобы вошла потом в каноны моды,
Которая не терпит повторенья,
Необходимы долгие раздумья.
В уме тасуешь сотни вариантов,
Но вдруг к тебе приходит озаренье,
Что позволяет просто и изящно
Решить задачу, над которой думал,
Которая измучила тебя!

***

Гуляя как-то вечером без цели
В слегка уже поношенном берете,
Похоже думал о своих моделях
Известный в Институте теоретик.

РФФИ (начало)

Раз проект писали
Я и Рабинович.
Рядовой проект в РФФИ.
Чтобы стал он лучше,
Мы к себе на помощь
Догадались Мурку пригласить.
Мурка ведь не дура,
Много повидала.
У нее был папа хулиган.
Во главе проекта -
Нам она сказала -
Должен быть какой-нибудь пахан.
Шепотом сказала:
Гранты на проекты
Берегут для них, для паханов.
Ну а что осталось
С помощью рулетки
Делят меж ученых дураков.
Пахана найти нам
Дело не простое.
Все они разобраны давно.
Лакомое имя
Времени застоя
В авторы включить не суждено.
Счастье улыбнулось
Несмотря на это -
Вытянули выигрышный фант.
Не напрасно бегал
Шарик по рулетке.
Получили вожделенный грант.
Кошельки готовим,
Штопаем карманы,
В сотый раз планируем бюджет:
Это - на компьютер,
Это - на программы,
Ну а это делим тет-а-тет.
Только Миннауки
Выдало копейки.
Боже, как же нам не повезло.
Думали, что крупный
Куш сорвать сумели,
А на деле выпало зеро.
Поняли: в науке
Не разбогатеешь,
Даже если ты большой талант.
Мы втроем решили,
Может быть сумеем
В понедельник взять Сибирский банк.

Написано в 1995 г. на основании
собственного опыта работы по
проектам РФФИ

Застольная - термодинамическая
песня

Когда б имел златые горы,
Пришлось решать бы сколько пить.
Термодинамики законы
Мне это смогут разъяснить.
Бывает выпил с другом где-то
И стал внезапно «теплым» он,
Как поступить тебе при этом
Подскажет нулевой закон.
А он гласит: Чтоб все исправить,
Ты должен градус уравнять,
И потому слегка добавить,
Чтобы таким же теплым стать.
Еще закон есть номер первый,
Что о работе и тепле.
Он нам советует, наверно -
Работай больше, больше пей
Коль кучу денег заработал,
В тепло вложить их не жалей.
Ведь почему нам пить охота -
Чем больше пьем, тем нам теплей.

Когда ты пьешь слабеют ноги,
Невнятна речь и дрожь в руках.
Второй закон - он очень строгий:
Не знаешь - будешь в дураках.
Стакан тепла, закуска с хреном
Творят забавные дела,
И даже море по колено
Раз энтропия возросла.
К чему карабкаться по склону
Мечтая истину постичь,
Согласно третьему закону
Вам совершенства не достичь.
Так, все допив со страстью пылкой,
Ты в предзакатной тишине,
Как не тряси своей бутылкой,
Чуть-чуть останется на дне.
Теперь я понял, чтоб не бурно
И без эксцессов водку пить
Мне нужно тихо и культурно
Термодинамику учить.
Кто с детства знаньем овладеет,
Пожнет земную благодать,
Ведь он легко тогда сумеет
Любой порок обосновать.

Воспоминания В.С. Кравченко

Мало кто знает, что Гелий Андреевич одно время был заядлым грибником. Он и его сыновья, Андрей и Сергей, которым в то время было лет по 8 – 10, на велосипедах отправлялись в лес и всегда возвращались с полными корзинами. Это было в те времена, когда еще шло интенсивное строительство Академгородка (Морской проспект не был застроен полностью). Затем через год - два это увлечение закончилось. Гелий Андреевич перестал собирать грибы, говоря, что живую природу нельзя губить в любой форме. Я не знаю, что послужило толчком к осознанию этого факта, но так или иначе это произошло. В то время, по-моему, не было никаких «зеленых» ни в Европе, ни у нас. Гелий Андреевич и подобные ему люди были их предшественниками. И я убежден, что если бы он был сейчас жив, то наверняка был бы ярым сторонником сохранения зеленой зоны нашего городка. «Живую природу нельзя губить» , - говорил он.

Воспоминания Ф.А. Кузнецова

В моем понимании Гелий Андреевич – яркий представитель той категории людей, благодаря которым удалось создать такое уникальное явление как Новосибирский Академгородок. Сейчас часто говорят о треугольнике Лаврентьева: единстве науки, образования и приложений. Воплотить этот принцип оказалось возможным лишь потому, что среди пионеров Академгородка были такие люди, как Г.А., для которых такое единство было естественным подходом к жизни. Важно, что это сочеталось с активным альтруизмом, готовностью в любой момент (днем, ночью, в мороз или под проливным дождем) без раздумья кинуться на помощь другому человеку.

Все это тесно переплеталось в каждодневной жизни Г.А. Напомню лишь некоторые события, в которых это, на мой взгляд, проявлялось.

В первые годы Академгородка существовал городковский семинар по химической термодинамике. Не могу сказать, что Г.А. был первый, кто сказал "А" (в семинаре активничали В.С. Музыкантов, Я.М. Буждан, И.И. Яковлев, В.А. Михайлов и кое-кто еще), но Г.А. был активнейшим членом семинара и часто семинар проходил у него дома.

С домом Г.А. связано вообще много институтских и городковских событий. В институте побывала комиссия АН СССР и предписала институту организовать направление по химии полупроводников. Формировалась наша лаборатория. Нужно было определить, чем заниматься, кого пригласить в лабораторию, какие заводить экспериментальные методики и какие развивать теоретические подходы. Много часов проведено в "мозговых атаках", душой которых был Г.А., где все эти проблемы обсуждались с разных сторон. В моих воспоминаниях эти собрания и дискуссии, в которых участвовали (юные тогда) Юра Румянцев, Валентин Кравченко, Володя Данилович, Виталий Музыкантов, Тамара Чусова…, проходили опять же в квартире Г.А. Много праздников, дней рождения, чествований вновь защитившихся опять же проводилось в квартире Г.А. и Натальи Михайловны. В большой комнате справа размещался огромный раскладывающийся стол, в большой комнате слева организовывались танцы (в летнее время в этой комнате был открыт балкон, куда выходили курильщики), а на кухне можно было найти дополнительную рюмку и продолжить дискуссию на острую тему.

Г.А. не мог оставаться равнодушным, когда случалась беда с человеком или коллективом. Он был одним из самых активных адвокатов, убеждавших А.В. Николаева взять в институт бедствующий отдел физики твердого тела. Отдел много добавил к настоящему времени к славе Института неорганической химии. Есть много людей в институте, попадавших в беду. Не всегда рядом оказывались люди, готовые подставить плечо и дать человеку прийти в себя. Часто такие люди становятся жертвой окружающих. У Г.А. было острое чувство на то, кому нужна человеческая помощь. И он умел быстро и эффективно такую помощь оказать. Делалось это не для "набирания очков", а по естественному движению души. Что же касается "очков" у Г.А. случались проколы. Как-то партбюро почти "зарубило" его поездку за границу.

Некие поборники чистоты коммунистической морали, в другие времена превратившиеся в светочей "демократии", обращали внимание партбюро на отсутствие официальных, записанных в планах общественных поручений у Г.А.

Г.А. обладал острым чувством нового. Это проявлялось и в постановке научных задач и в разработке приложений. Первая крупная информационная система, банк данных СМЭТ, во много обязан усилиям Г.А.

Г.А. был в числе небольшого числа сотрудников, которые настояли на приобретении большого компьютера и организации ВЦ в институте. Противников было много. Приличные позиции института в информатике сейчас растут от того времени. Хороший пример отлично и своевременно сделанного практического приложения – термодинамическое моделирование промышленных процессов осаждения из газовой фазы. Выполненный для одного из МЭПОВСКИХ предприятий отчет "Туман" стал настоящим бестселлером, который читали во всех концах СССР.

И на все у Г.А. хватало времени кроме одного: некогда было позаботиться о своем здоровье.

Воспоминания И.Г. Лукьяновой

Гелий Андреевич, казалось, все знал и все умел. С ним можно было обсуждать любую проблему, будь то синтез WCI4 или установка для получения чистого безводного LiI. И по блеску в его слегка прищуренных глазах можно было физически ощущать, как работает его мозг и как рождаются идеи, гениальные по простоте и глубине одновременно. А для его собеседника, каким случалось быть и мне, эти минуты на всю жизнь запоминались как переживания необоснованного восторга и наслаждения сопричастия.

Гелий Андреевич обладал удивительным человеческим обаянием, добротой и отзывчивостью, мог сразу очаровать человека и навсегда расположить его к себе. Вот почему все люди, которым повезло в жизни быть знакомым с Гелием Андреевичем, так трепетно берегут в своей душе светлую о нем память. Я принадлежу к ним.

Гроссмейстер - Гелий Коковин. Воспоминания Виталия Музыкантова

Шахматы. Мы с Гелием редко обращались друг к другу по имени. Я называл его Гроссмейстером (а он меня – Маэстро). С середины 60-х до конца 70-х годов мы с ним встречались регулярно – раз в неделю (сначала по субботам, а потом по воскресеньям, поочередно у него или у меня) за шахматной доской и сыграли 23 матча по тогдашней "формуле" чемпионата мира – из 24-х партий (но с 30-ти минутным контролем времени). Играли азартно, с переменным успехом (ничьи были редкостью), иногда до дюжины партий за вечер. Это было огромным удовольствием для обоих и хорошей "разрядкой".

Термодинамика. Не только (и не столько!) шахматы были предметом наших регулярных общений. На первом месте всегда стояла Термодинамика (здесь Гелий был истинным Гроссмейстером), которой мы учились друг у друга (в большей степени я у него) и одновременно учили студентов нашего университета. Шахматам пришлось резко "потесниться" в середине 70-х, когда мы плотно работали над Задачником по Химической Термодинамике (изданном в 1977 году), по которому уже почти четверть века учатся студенты-химики на ФЕН НГУ.

Склад ума. Всегда поражался (и восхищался) четкости, с которой Гелий умел выражать свои мысли. На сложные вопросы он никогда не спешил с ответом, а сначала "призадумывался, а потом говорил коротко, ясно и "по пунктам" (если это требовалось), без словесного "мусора". Это касалось не только научных проблем, но и вопросов общественно-политических, в которых ярко проявлялась его аналитичность. Плохо разбираясь в политике и ничего не понимая из наших газет тех времен, я нередко "эксплуатировал" это качество Друга, прося рассказать о том, что там происходит на Ближнем Востоке (или на Балканах, к примеру)…

Воспоминания Л.М. Румянцева

Мне мало довелось работать с Гелием Андреевичем, но дружественной с его лабораторией наша 229-я комната была всегда. Направляясь к стеклодувам или пробегая мимо, заходил к нам покурить, выпить кофе, рассказать что-нибудь интересное. В те давние времена это был чуть ли не единственный мужчина в институте, который замечал настроение, платье, прическу и не стеснялся сделать комплимент.

Воспоминания С.В. Сысоева

Я приехал в Новосибирск из Севастополя по приглашению Натальи Михайловны Николаевой, которая обещала мне ставку м.н.с. Но в первый же день, пообщавшись с Гелием Андреевичем, я принял решение работать у него стажером…

Немало вопросов Гелий Андреевич решал, прохаживаясь по коридору Института. Причем, необязательно это были научные вопросы. К нему обращались многие сотрудники с самыми разными проблемами… Еще долгое время мне казалось, что Гелий Андреевич с кем-то вышагивает по коридору, решая очередную задачу.

Воспоминания Т.П. Чусовой

Готовность помочь и деликатность Гелия Андреевича не знали границ.
- Гелий, ты не смог бы завтра подменить меня на установке, где-нибудь с шести до полвосьмого?
- Конечно, Томочка.
На следующее утро дипломница, дежурившая ночь на установке, рассказывает:
- Тамара Петровна, я сегодня ночью так испугалась! Где-то на рассвете открывается дверь и входит Гелий Андреевич. Я чуть не умерла от неожиданности.
А я до сих пор не могу избавиться от чувства вины и стыда перед этим добрейшим человеком.

Воспоминания Т.П. Чусовой и З.И. Семёновой

Фильм, который мы вам покажем, снимал не Роман Кармен и не Михаил Ромм. Он снят простенькой кинокамерой на 6-мм пленке Гелием Андреевичем Коковиным и членами его семьи много-много лет тому назад. К сегодняшнему дню его смонтировала Тамара Петровна Чусова, ей помогала Зинаида Ивановна Семенова. Увы, мы не можем ручаться за высокое качество изображения, но это фильм про нашу молодость. Поэтому напрягите свое воображение, включите память и тогда вы сможете увидеть цветной широкоформатный видеофильм.

1. Кто из нас не любит приезжать на свою малую Родину? Кто не вспоминает свои детские годы, когда прекрасными казались пыльные улицы, громадным - приземистый деревянный дом, обширным - заросший травой двор, в котором было так уютно и так интересно играть в войну, в прятки, в футбол? Холмистая и лесистая земля Мордовии были родиной Г.А., в ее стольным граде Саранске он вырос и закончил школу, там остались его родители, брат Олег и его жена и неугомонный племянник - «вечный двигатель третьего рода». Где лучше всего отметить приезд на Родину? Конечно на природе, тем более до окраины столицы рукой подать. Можно посидеть на траве, сказать традиционный тост за родителей, спеть любимую песню «Клен ты мой опавший». А после прокатиться на отцовской «Волге» вместе с сыновьями. А вскоре, увы, распрощаться с близкими до следующего нескорого приезда.
2. Еще одна столица, еще один этап становления личности. Прекрасный град - Петра творенье. Архитектурная поэма. Ленинградский университет. Мэтры - преподаватели. Лекции и лабораторные работы. И периоды белых ночей, когда просто невозможно заниматься. И аспирантура - пора пробуждения творческого начала в науке. И прекрасная юная Наташа, которая жила в огромной квартире в старинном доме на Мытнинской набережной с матерью и многочисленными тетками - материнскими сестрами, почему-то не вышедшими замуж и отдавшими свою любовь единственной племяннице. И ее близкая подруга - ныне профессор, признанный специалист по коллоидной химии.
3. И наконец, еще одна столица, теперь уже Сибири. 1962 г. Совсем молодой Академгородок, снятый с крыши единственного тогда высотного здания гостиницы «Золотая долина». Еще не выше головы сосны и березы вдоль Морского проспекта. Еще полупусты днем улицы с цветными четырехэтажными домами. Еще полно ручных белок, выпрашивающих орехи у жителей и удивляющих этим мать Натальи Николаевны, приехавшую погостить. Еще редко кто знал про энцефалит. Еще исполняли свои трели отдельные соловьи в черемуховых зарослях Зырянки. Еще укутывались в жаркие июльские вечера улицы и дворы в мутный противокомариный туман. Это время вхождения Г.А. в актуальную науку. Споры и радость познания проблем на острие тогдашней химии, радость решения сложных нетривиальных задач. Новая информация захлестнула половодьем, неизученные проблемы лежали, словно неизведанное море, по которому предстояло проложить собственные пути. Детям подобные подвиги даются гораздо проще.
4. В жизни нужно уметь не только хорошо работать, но и активно отдыхать. Почему бы не проехаться всей семьей на велосипедах по Алтаю. Не на современных горных - тогда о таких и не слыхали, и даже не на «Туристах» с четырьмя передачами, а на обыкновенных «Уралах», тяжелых и надежных как танки. Все на себе - и брезентовый дом, и одежда на любую погоду, и запас еды и питья. В гору - пешком, зато с горы с ветерком. А какие виды. Ослепительно голубая Катунь, горная тайга, наполненная цветами, березовый стланник на перевалах, короткие и сильные дожди, прикрывающие горы светлой дымкой, и снова яркое солнце и пар над дорогой, над травой и кустарником. Велонагрузки недостаточно, по утрам нужно размять все мышцы с помощью интенсивной зарядки. Потом завтрак и снова в путь. А когда запасы тушенки, сухарей и супов в пакетах подходят к концу, начинается борьба за выживание. Проще всего перейти на рыбную диету - все-таки это доступнее, чем охота. Из отснятых кадров неясно, что поймали в Катуни, но раз выжили, значит было рыбацкое счастье. А может оно еще лучше на Телецком озере? Здесь должна быть рыба покрупнее. Но почему-то не очень ловится - чересчур просторно. Зато вода на вкус лучше любой пепси. Хотя об этом заморском квасе мы тогда знали только понаслышке. Воду можно не только пить, в ней можно вдоволь поплавать. Это не Катунь, которая может неизвестно куда утащить. Здесь озеро, течения почти нет, но вода градусов 10 - 12, как в Катуни. Зато когда выскочишь на берег, кожа будто горит и настроение прекрасное и хочется, чтобы вода была бы еще холоднее, как в проруби. Позднее были и зимние купания, жаль что не засняты. Рыба кончилась - перешли на подножный корм - грибы и ягоды и на надголовный корм - кедровые орехи. Вряд ли сыщешь в тайге более питательный продукт.
5. Вот и лето прошло - как и небывало. Впереди 5 белых зимних месяцев. Раз стал сибиряком нужно вставать на лыжи. А до этого правильно привинтить крепления в центре тяжести каждой лыжины, намазать их мазью, на которой написано: «для - 20 - -30 градусов» и прямо по снежной целине. Нет, все-таки это не совсем удобно, лучше отыскать лыжню. Тем более, что все окрестности городка уже исчерчены лыжниками. Освоение нового способа передвижения у членов семьи идет с переменным успехом, без взаимопомощи не обойтись. А потом вперед и с песней. Правда про себя, а то горло можно застудить. Устали. Пора перекусить у себя на кухне и снова на волю - на свежий воздух.
6. Кто помнит, как он встречал Новый 1965 год? Поднимите руки. Ладно, потом расскажете. А вот как встречала Новый год компания Г.А. в то время, «когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли». Как тогда, так и ныне нам кажется, что мы не несем чушь. Как прежде так и теперь мы в этом сильно заблуждаемся. Но вернемся в те времена. На экране знакомые лица. Ф.А. (тогда просто Федор) вряд ли подозревал, что станет академиком по информатике. Ян Владимирович еще не гнал свои кристаллы за кордон. А у Г.А. еще не выросла борода. Традиционный тост за счастье, за счастливое будущее. Не так давно нам пообещали коммунизм через 30 лет. А вдруг в самом деле построим? Во всяком случае еще далеко до анекдотов о новых русских и о депутатах. Подрастающее поколение после бутылочки кефира с сахаром путает шланг со спагетти. Немудрено, ученые мужи установили, что в кефире есть алкоголь. Интересно, о чем они говорили? Видно по лицам, что на сей раз не о работе.
7. Говорит и показывает СNN. Простите, кажется оператор принял лишнее.
8. Что там дальше на Новый год. Конечно, вино - закуска - разговоры - танцы. И снова по кругу. Сразу видно - современная термодинамическая компания, уважают не только цикл Карно, но и другие циклы с меньшим кпд. Ах какие чудные ножки. Когда-то зеваки пытались уловить момент, когда дама, выходя из кареты приподнимала подол своего платья. А теперь прогресс - смотрите просто так. Но если задуматься - куда этот прогресс приведет через 30 - 40 лет? А пока интим слегка крепчает. Цикл завершен, а теперь «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги».
9. А вот и новый цикл, связанный с приездом уже не новогодних гостей. Кухня. Приготовление пищи - еда - разговоры - приготовление пищи. КПД цикла примерно тот же. На него накладывается второй цикл: накормить детей - умыть - уложить спать - разбудить - накормить и т.д. Существует и третий: работа - дом - работа - дом, и четвертый и пятый. Все они сплетаются в странное кружево, которое называется жизнью.

Воспоминания А.А. Титова

Иногда доводится мне слышать мнение, что Гелий Андреевич был «дамским угодником». Чушь это собачья (кстати, его термин). Известно, что в интересах дела мог он быть строг (но и справедлив) с людьми любого пола. Но было в нем нечто, что не всякому мужчине дано. Ездить с ним в командировку, к примеру, на конференцию или другое научное сборище, где основу организационно-секретарского состава представляли дамы, было очень комфортно.

В 82-м году были мы с ним в городе Риге. Рядовой научный доклад, не всегда интересная тематика других докладов, в общем, как обычно. Но с каким удовольствием тамошние дамы одаривали его ссылками на статьи свои и коллег, отдельными оттисками и даже научными журналами! И, как правило, с возгласами типа: «Только для Вас», «Специально для Вас» и т.п. Все это говорилось с характерным прибалтийским акцентом, ещё и поэтому запомнилось.

Сам же он объяснял такой эффект тем, что похож, мол, на прибалтийца. Полагал, что если не проявишь там лишний раз свое русскоязычное происхождение, то и отношение к тебе будет лучше. Проверял я эту гипотезу! Приходишь, скажем, в Музей современного искусства Латвии, молча с умным видом билет протягиваешь и ждешь, по возможности вежливо улыбаясь… Бабуля – билетерша – что надо от билета оторвет, что-то по-своему пострекочет, и так выразительно руками помашет, что сразу становится ясно, с какого места надо осмотр начать, где сейчас гид находится и в какую галерею надо перейти с остатками билета. (Кроме этих впечатлений и воспоминаний о нескольких вариантах картин на тему «Алла Пугачева на улицах Риги», ничем больше поделиться не могу…) Действительно, думаю, как всегда прав был Гелий Андреевич, хорошо здесь быть молчаливым прибалтийцем!

Потом только понял: да ежели себя поскромнее вести, да поинтеллигентней, так и в Японии за настоящего японца сойдешь! Жаль только что вместе с Гелием Андреевичем проверить это открытие не довелось...

Камарзин Александр Алексеевич (1934 – 2000).
Период работы в ИНХе: 1958 – 2000.
Кандидат химических наук (1968); зав лабораторией.

• 1958 – окончание Московского химико-технологического института им. Менделеева - старший лаборант ИНХ СО РАН
• 1959 – младший научный сотрудник ИНХ СО РАН
• 1968 – защита кандидатской диссертации
• 1969 – заведующий лабораторией ИНХ СО АН СССР

Романтик-реалист. Воспоминания В. Бакакина

Камарзин — для ИНХа фигура знаковая, прежде всего из-за общественно-активной жизненной позиции Александра Алексеевича. Для меня эта фамилия была на слуху с первых новосибирских лет. Признаюсь, сначала она привлекала внимание необычной аллитерацией с фамилией классика, и нужно было к ней привыкать. (Между прочим, и сейчас в телефонной базе Новосибирска - наряду с тремя "классическими" Карамзиными - Сашина фамилия единственная!)

К сожалению, за сорок с лишним лет совместной работы в ИНХе мне не пришлось тесно сотрудничать с А.А. по научной тематике. И в этих строках я коснусь лишь трёх моментов "воспоминательного" толка.

1) Для новогоднего номера "Неорганика" за 1985 год в цикле моих дружеских шаржей на "офицерский корпус" ИНХа возник и такой рифмованный экспромт-зарисовка:

Из отчёта А.А. Камарзина на Учёном совете"
Товарищи!
Везде - в Сибири, в тропиках
В моторах ли, в сортирах ли - керамика.
Практична, как для женщин аэробика,
Экономична, как трусцодинамика.
С сульфидной же керамикой - непросто.
О ней скажу в ответах на вопросы.

Помню, я сразу показал опус А.А., всё-таки тогда было строгое отношение к любым печатным словам. Судя по его первой реакции, он был несколько озадачен, но, видимо, природная сдержанность не позволила ему комментировать текст. Словом, проверку на чувство юмора он выдержал.

2) Осенью 89-го года профком института получил "талон" на распределение жигулёвской "восьмёрки". Главным критерием для очередников был стаж работы в ИНХе. Мне сообщили, что моя кандидатура, - как сотрудника с октября 1958 г.- первая. Семья уже срочно изыскивала недостающие деньги. И вдруг кто-то сказал, что у Камарзина стаж работы недели на две больше, и он, если захочет, будет первым претендентом. Конечно, я с определённым волнением разыскивал его. И он в своей спокойной манере сказал, что пока не собирается приобретать машину. Этот эпизод предметно показал мне, во-первых, как давно А.А. работает в ИНХе, а во-вторых, - его порядочность и бескорыстие. Время было нелёгкое, как вскоре оказалось - на излёте советской власти. И народ уже начинал привыкать к "лёгким" махинациям с собственностью, находились и в нашем институте подобные "автолюбители".

Небольшое комментарий-отступление, косвенно связанное с описанным эпизодом. К Новому 1990 г. - опять же для "Неорганика", была сочинена "Молитва года белой овцы", где, в частности, хотелось-желалось:
"...Чтоб порядок в доме. Чтоб покой в душе. Пиво в гастрономе. Курица в лапше. Чтобы без талона - просто за рубли: хочешь - макароны, хочешь - «Жигули».''

Эти мечтательные строки, казалось, верно отражали время с его дефицитно-распределительной системой. Всего через несколько лет стала очевидна их наивность. Как сказал в финале Остап Бендер, "сбылась мечта идиота". И что? Всего завались, но сосчитайте на калькуляторе, через сколько лет "бюджетник" осилит даже отечественное авто? (Кстати, та - потенциально камарзинская "восьмёрка" и сейчас успешно бегает у нас в семье.

3) Александр Алексеевич очень много и ответственно работал в инховских общественных организациях, неоднократно возглавлял и профком, и партбюро. Но что кардинально отличало его от многих других "общественников"? Я думаю, искренность в своих убеждениях, верность жизненной позиции. Когда развалили СССР и настали тяжёлые времена для КПСС, парторганизация ИНХ уменьшилась сразу на порядок(!). Большинство тихо аннигилировали, кто-то перешёл в сочувствующие, кое-кто "слинял" не без удовольствия, слава Богу, не оказалось откровенных "марков Захаровых". А Камарзин остался коммунистом, сохранил членство в КПРФ до конца, хотя в последний период по состоянию здоровья вынужденно ограничивался уплатой членских взносов.

Когда-то мне запомнилась газетная фраза: коммунисты подразделяются на \фанатиков, карьеристов и романтиков. Саша Камарзин не был ни фанатиком, ни в малейшей степени карьеристом. Думаю, его можно назвать романтиком-реалистом.

ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЬ АЛЕКСАНДР АЛЕКСЕЕВИЧ КАМАРЗИН. Воспоминания В. Баковца

Александр Алексеевич Камарзин - один из немногих химиков Института, чей исследовательский интерес распространялся на такие далекие, относительно химии, сферы науки, как оптика, радиоэлектроника и т. д. Характерной чертой его стиля работы была, прежде всего, постановка задачи исследования какого-либо явления или синтеза задуманного химического соединения. Это уже определяло все дальнейшие действия, и ничто не могло остановить этот процесс. Если необходимо было собрать установку, изготовить устройство - они собирались из любого подручного материала. Однако это не означало, что установка может не соответствовать стандартам физического или химического эксперимента. По ходу работу создавались методики тарировки, стандартизации, определения приборных ошибок и т. д. и т. п. Это как раз тот случай, когда, если человек хочет, он ищет пути осуществления задуманного. Думаю, не ошибусь, если буду утверждать, что в Институте Александр Алексеевич является первым, и до сей поры единственным, кто проводил синтезы при температуре 2500 С. Одним словом, он был экспериментатором от бога.

Вспоминаю, как, уже проработав с Александром Алексеевичем значительное время, вдруг узнаю, что он играет в футбол. В этой части он также все делал с полной отдачей, но, фактически, избыточное курение не давало простора дыханию, и он, в то время, был способен на кратковременные спортивные подвиги. Много раз мы вдвоем уезжали на велосипедах в район бердского залива собирать грибы в соснячке. После продолжительного сбора урожая было "приятно посидеть на еловой подстилке. При этом мы всегда начинали обсуждение последних достижений науки и техники, за чем Александр Алексеевич внимательно следил и всегда восторгался, как ребенок. Признаюсь, такая дружба и сотрудничество меня всегда вдохновляли.

К сожалению, Александр Алексеевич не занимался достаточно много студентами и аспирантами, а жаль. Такой огромный опыт работы при высоких температурах в агрессивных средах, вероятно, не имеет никто в Институте. У меня создалось впечатление, что и руки Александра Алексеевича - это манипуляторы, имевшие четкость движения, но не имевшие физиологической чувствительности. Однажды, занимаясь пайкой какой-то схемы при мне, он взялся руками за голый провод, находящийся под напряжением более 100 вольт. Честно сказать, я аж обомлел, и уже вспомнил правило техники безопасности - ударом сбить его руки с токоведущих концов, но он, как говорят, даже «не поморщился». Когда я удивленно спросил его о такой оплошности, он сказал, что это свойство его пальцев. Вот такой уникальный человек работал вместе с нами.

Воспоминания И. Васильевой

В лабораторию синтеза и роста монокристаллов соединений Р.З.Э. я перешла в 1977г. Пришлось водную химию менять на высокотемпературную. Александр Алексеевич возглавлял в то время группу, занимающуюся химией сульфидов Р.З.Э. Поражало то, как глубоко прорабатывались задачи, которые нужно было решать. Мы, работающие рядом с ним, были с головой вовлечены в процесс решения этих задач. Выслушивались наши мнения, пути решения проблемы. Такие деловые беседы, обычно проходившие в начале рабочего дня, задавали положительный тон на весь день. Следует отметить, что Александр Алексеевич всегда был полон идей, он жил работой, решал проблемы оригинально, привлекая к этому не только теоретический потенциал, но и практическую направленность данной задачи. Это помогло лаборатории выстоять в тяжелейший период, когда страна была ввергнута в эпоху глобальных перемен. По предложению Александра Алексеевича мы начали готовить и реализовывать эмульсии, помогающие поддерживать нормальное артериальное давление. Это было первоначальным накоплением капитала нашей лаборатории, что в дальнейшем помогало сотрудникам в трудных ситуациях. Однако основным заделом явились разработки лаборатории по сульфидам Р.З.Э., проводимые под руководством Александра Алексеевича. По публикациям на нашу лабораторию вышли французские ученые из крупнейшей в мире фирмы «Ронк Пуленк», и мы на несколько лет получили контракт, что было очень престижно, а также давало нам материальную поддержку.

Александр Алексеевич всегда был в курсе проблем, решить которые нужно было именно в данное время. Такой проблемой, в частности, было получение высокочистого кремния. Идея получать кремний высокой чистоты (так называемый «солнечный кремний»), используя гидрид-литиевую технологию, принадлежит Александру Алексеевичу. Задача решалась при финансовой поддержке НЗХК. До конца своих дней Александр Алексеевич был в курсе всех этапов проводимой работы. И только прекращение финансирования уже после его ухода не позволило довести ее до конца.

А.А.Камарзин. Две встречи. Воспоминания В. Дёмина

Хотя с А.А. в одном отделе мы были вместе почти тридцать лет, в памяти особенно запечатлелись две. В 1970 году, будучи студентом старшекурсником НГУ мы выбирали лабораторию для выполнения дипломной работы. Так оказалось, что лаб. А.А.Камарзина оказалось первой, какую мы посетили в ИНХе и Ал.А. был первый ученый-экспериментатор из Института, который рассказывал о своей работе. Он говорил строго, коротко и очень просто и доходчиво даже для нас двух друзей- третьекурсников. Не агитировал в свою лабораторию. Просто показал установки высокотемпературного синтеза соединений р.з.м., тут же заметил, что синтез многочасовой и иногда приходиться дежурить и ночью. Нам он показался слишком суровым, а мы ему слишком легкомысленными, наверное. В результате мы оказались в других лабораториях: мой друг Николай Д. в лаб. С.В.Земскова, а я в лаб.Ф.А.Кузнецова.

Запомнилась еще одна встреча, когда он уже был болен. Он был один из инициаторов развития силановой технологии, всячески агитировал за этот путь производства кремния для Красноярска и во многом, благодаря его авторитету среди производственников, НЗКХ стал заниматься работами в этой области.

Зная, что я вместе с сотрудниками лаб. д.ф.-м.н. А.Н.Тимошевского (ИТПМ) занимаюсь разработкой плазменных технологий получения кремния, пригласил меня домой для обсуждения возможности применения мощных плазмотронов для пиролиза силана. Мы беседовали более часа. Он сразу отметил большие экспериментальные трудности, которые могут возникать при работе с силаном в условиях его больших расходов в дуговых плазмотронах, понял перспективность этих работ. Мы говорили только о работе, он держался как всегда строго и официально, но когда я, уходя, заметил, что А.Н.Тимошевский сейчас не смог подойти, так как приболел и возможно ляжет в больницу, он долго распрашивал, дал ряду советов по лечению. При этом он ни разу не обмолвился о своих проблемах со здоровьем ни в этот раз, ни в последующие несколько встреч у него на квартире.

С ним было легко разговаривать о работе. Потому что он всегда искренне интересовался вашей работой, любил и знал экспериментальную химию высокотемпературного синтеза веществ, всегда находил в нашей работе много интересного и нового. Под его, на первый взгляд, строгой внешностью, скрывался добрый и отзывчивый, может немногословный, человек, который всегда вам готов помочь бескорыстно.

Александр Алексеевич Камарзин… Воспоминания Е. Золотовой

Сколько приятных и теплых воспоминаний. Как легко с ним было работать! Александр Алексеевич был человеком и исследователем, который всегда знал какой конкретно нужно получить результат и что для этого нужно сделать. Он всегда был спокоен и доброжелателен ко всем. Александр Алексеевич заложил много хороших традиций, и лаборатория продолжает им следовать. Уже ~ 5 лет, как его нет с нами, но не проходит и дня, чтобы по какому-либо поводу не вспомнили Камарзина «тихим добрым словом». Можно сказать, что все без исключения, мы его любили и всегда будем помнить.

Камарзин – химик. Воспоминания Ю. Зеленина

Впервые с Александром Алексеевичем я познакомился в 1969 году. Тогда я числился сотрудником лаборатории 2а, но я был взят туда только для того чтобы отбыть за лабораторию трудовую повинность в Тальменском совхозе. М.П. Григоренко - начальник ОК сказал мне, чтобы я не писал заявление об уходе, а пока не появится вакансия, буду получать зарплату. В то время мои бывшие однокурсники делали дипломы и мне было куда придти посидеть, поговорить. И вот однажды, зайдя к своему дипломнику А.А. Камарзин увидел меня. Узнав ситуацию сказал, что у И. И. Яковлева освободилась ставка инженера и посоветовал обратиться к нему. Таким образом Александр Алексеевич стал моим крестным отцом работы в ИНХе. Следующая встреча состоялась года через три. Необходимо было подать заявку на авторское свидетельство по поводу нового способа получения солей четвертичных аммониевых оснований (ЧАО). Лучшим консультантом Ю.А. Дядин посчитал А.А. Камарзина и мы пошли к нему за помощью. Помню отказа не было, было сказано как это делается и пожелание сначала пропустить внутри института как рацпредложение, короче, получили исчерпывающую информацию.

Следующий контакт состоялся уже в лаборатории К.Е. Миронова, где я оказался в группе А.А. Камарзина. Вот тут я в полной мере ощутил все стороны его характера. У него был нестерпимый зуд конструктора. Он никогда не давал передышки. Не успев сделать одно устройство, приходилось приступать к его модернизации, под неопровержимом аргументом: по-настоящему надо делать по другому. Если желаемое не получилось, делался новый прибор с той же аргументацией: по-настоящему… И так далее до бесконечности. Не все приборы вступали в эксплуатацию, но если какой-то начинали использовать, то он получал статус установки какого-либо назначения, но проведя на ней запланированный цикл работ ее отправляли либо на демонтаж либо на модернизацию. Редкие установки сохранились в первозданном виде. Короче говоря, был А.А. Камарзин, на мой взгляд, мощным инженер - конструктор – технологом и с ним было интересно работать.

На его похоронах когда ритуальная команда засыпала могилу, встали мы в кружок разлили горькую, пригласили Федора Андреевича помянуть усопшего. Он поинтересовался: - Традиция ли это? А как же? Конечно. Выпили. Помолчали. И тут я изложил то, что написано в предыдущем абзаце. Федор Андреевич возразил, - «Нет, он был хорошим химиком». Дискутировать не хотелось, согласился. А по истечении некоторого времени, когда притупилась боль утраты и пора было продолжать начатое им дело, я стал перебирать, что же значимое по части фундаментальных исследований совершил А. Камарзин. Оказалось не так уж мало. Перечислить могу только то, что свершалось на моих глазах: пигменты, скандий, моносилан.

Скандий. Технологию пересказывать нет смысла, но догадаться получать металл через его гидрид, отмывая этот гидрид разбавленной кислотой от всех примесей, которые загрязнили бы конечный продукт, мог только Камарзин.

Моносилан. В свое время была так называемая Президентская программа по организации в России производства солнечного кремния. Были спущены огромные деньги. Надо было вписываться в проект. Александр Алексеевич на совещании НЗХК предложил использовать монопольное владение гидрида лития для налаживания производства конверсии четыреххлористого кремния в моносилан. Подготовил бизнес-план и подарил его друзьям из НЗХК. Ребята получили некоторую сумму. Сколько это было неизвестно, но он заключив с ними договор, дал лаборатории стимул для работы не только по кремниевой программе, но и по разработке технологии пигментов, методики получения особочистых редкоземельных металлов. И многое другое.

Особо хочется рассказать о последней реализованной идеей Камарзина, где, на мой взгляд, он выступил как алхимик. Мы часто с ним обсуждали планы работ, направление приложения усилий, текущие события и т.д. и т.п. И вот однажды он мне показывает на листочке запись реакции:
SiO₂ + 4LiH = 2Li₂O + SiH₄
и категорически рекомендует сделать приспособление и провести эту реакцию. Моему недоумению не было предела. Это же металлотермия, в лучшем случае получится элементарный кремний. Эту реакцию надо вести при высокой температуре, а моносилан вообще термодинамически не устойчив выше температуры 100 К. В ответ услышал: - «По-настоящему реакция пойдет как написано, иди делай». Нормальный юмор, подумал я, и с отличным настроением, спасая идею сделал устройство с быстрым выводом газообразных продуктов реакции из зоны нагрева. Первый анализ на газовом масс-спектрометре показал наличие значительного количества моносилана. По разности веса определили выход, было что-то около 12%. Маловато, но он есть, а что бы было больше, надо брать тонкоизмельченные исходные вещества. Таков был вывод. И еще был очередной договор. И лаборатория продолжала жить по-человечески и работать по-стахановски.

Нет с нами А. А. Камарзина, но его дело продолжается, если, как говорится, пройдет, то лабораторные разработки перейдут на новый уровень. Начнутся работы по реализации их на промышленной основе. Но где же химия, где фундаментальная наука? А ее не на что делать, Одно утешает, заработанные деньги позволят провести кое-какие алхимические реакции. Например:
I + Sn = In + S, P + Nb = Pb +1/2N₂, Ar + Cu = Cr + Au.

Следует заметить реакции обратимые, а вот материальный баланс не сходится. По-видимому, кроме катализатора требуется наличие философского камня, который обеспечит нужное направление реакции и материальный баланс. Отсюда уже видно, что философский камень будет типов: отрицательный и положительный. Что же при наличии финансирования займемся их поисками.

С днем химика, коллеги!
Пусть всё!

Воспоминания Анны Зубаревой

Если говорить о таких человеческих качествах как принципиальность, порядочность и честность, то в полной мере это относится к Александру Алексеевичу. Эти качества проявлялись как в общественной, так и в научной деятельности. Александр Алексеевич был коммунистом в лучшем смысле этого слова. В тяжёлые годы для партии он им оставался и этого не стеснялся, так как своих убеждений не менял и их не предавал, тем самым вызывая большое уважение коллег и соратников. Коллектив неоднократно избирал его парторгом, председателем профсоюзного комитета. Человек с острым умом, четкими представлениями обо всём, Александр Алексеевич не растерялся и в годы «перестройки». Понимая ситуацию, он находит выход из сложившегося тяжёлого материального положения для сотрудников своей лаборатории, за что они бесконечно благодарны ему.

Волей судеб я оказалась в его лаборатории. Попросилась сама. Не из-за материальных благ (от них я отказалась, что называется, на пороге, считая что никакого отношения не имею к разработкам лаборатории). Принимая меня на работу, Александр Алексеевич был честен и прям со мной, нарисовал перспективы и трудности, которые меня ждут.

Работать с ним было удовольствием. В любой ситуации сдержан, рассудителен, задачу всегда ставил чётко и на перспективу. Первым моим заданием было отработать методику анализа на кремний: экспрессную (чтобы можно было быстро определять кремний) и более точную. С этим я справилась. Далее были другие задачи. Я была удивлена: целый год об анализе на кремний никто не вспоминал. Зачем же я это делала? Мне всё стало ясно, когда начались работы по кремнию. Это только эпизод.

Писать об этом человеке можно много. Воспоминания о нём светлы и приятны. К сожалению, Александр Алексеевич рано покинул нас, но светлая память о нём в наших сердцах и делах.

Воспоминания Л. Трушниковой

Александр Алексеевич был не только настоящим ученым, но и прекрасным семьянином, обожал жену и детей, которым отдавал свое доброе сердце. И они платили ему тем же.

Он был талантливым человеком, причем его талант проявлялся во всем: будь то изобретательство (Александр Алексеевич автор большого числа патентов и изобретений) или выращивание урожая в саду: он очень гордился огромными томатами, прекрасными яблоками и грушами.

Такие люди составляют цвет нации, ее гордость. О нем можно сказать, что
Шел он всегда к победе,
Как верный, доблестный солдат.
Однако мы, скорей, солдаты,
А он - идейный генерал,
Давал не только нам зарплаты,
Но мыслей - полный арсенал.
Вся жизнь его была достойной,
Как много дел он совершил!
И жизнью честной, благородной
Он наши души окрылил.

Гиндин Лев Моисеевич (16.08.1913 – 16.06.2000).
Период работы в ИНХ СО РАН: 1962 – 1981; позже проживал в Москве, где и был похоронен.
Доктор химических наук; зав. лабораторией химии экстракционных процессов.
Награды: Орден Трудового Красного Знамени. 

Воспоминания о Льве Моисеевиче

И.М. Иванов; С.Н. Иванова; Р.С. Шульман; А.П. Забурева. Интервью    

И.М. Иванов

НАШ Лев Моисеевич

Лев Моисеевич Гиндин родился 16 августа 1913г. После окончания в 1937г. Московского института тонкой химической технологии Л.М. Гиндин начал свою научную деятельность в Физико-химическом институте им. Л.Я. Карпова в лаборатории академика С.С. Медведева. В этой лаборатории Л.М. Гиндин занимался исследованием кинетики и механизма процессов полимеризации. Работа была прервана в 1941г. и возобновлена в 1945г. после возвращения из рядов Советской Армии. В этой области Лев Моисеевич успешно защитил диссертацию на степень кандидата химических наук, в которой показал цепной характер процесса и участие в нем свободных радикалов. Это было обнаружено в 1940г., когда современных методов определения свободных радикалов еще не было. На основе проведенных исследований были разработаны методы расчета состава и строения сополимера. Эти работы позднее нашли подтверждение как у нас в стране, так и за рубежом.

В дальнейшем Л.М. Гиндин, оставаясь физико-химиком, сосредоточивает свои научные интересы в области применения органических веществ в неорганической химии. Первоначальные работы аналитического плана – разработка методик экспрессного определения примесей в металлах – послужили основой для создания промышленных методов разделения металлов с использованием экстракции. В результате исследований была создана, в сущности, первая в цветной металлургии заводская экстракционная установка по получению кобальта высокой чистоты К-0, которая действует до сих пор. Работа была отмечена золотой медалью ВДНХ.

С 1962г. Л.М. Гиндин возглавлял лабораторию химии экстракционных процессов ИНХ СО АН СССР. Разрабатывая основные теоретические положения химии экстракционных процессов, лаборатория постоянно поддерживала связь с промышленными предприятиями и отраслевыми институтами Министерства цветной металлургии СССР и выполняла исследования по их заказу. Такое содружество приносило несомненную пользу.

Л.М. Гиндиным с сотрудниками была разработана теория ионообменной экстракции. В основу разделительных процессов положены обменные межфазные реакции. Теоретически обоснована и практически доказана возможность глубокого экстракционного разделения металлов, обладающих близкими свойствами, например, кобальт и никель. Эти принципы были распространены на экстракционные анионообменные процессы и на их основе предложены многочисленные методы разделения металлов платиновой группы.

Теоретическая разработка и экспериментальное обоснование катионо- и анионообменной экстракции явились основным материалом докторской диссертации. Развивая дальше теоретические положения экстракционных методов разделения и очистки металлов, Лев Моисеевич Гиндин с сотрудниками проводил исследования по подбору новых экстрагентов и их экстракционной способности в зависимости от строения. Получены новые эффективные экстрагенты для разделения никеля и кобальта, извлечения меди, отделения платиновых металлов от цветных и т.п. В результате этих исследований разработана эффективная технологическая схема экстракционной очистки никелевых электролитов от всех примесей с извлечением ценных компонентов и платиновых металлов. Указанная схема прошла успешные испытания на полупромышленной установке комбината «Североникель», внедрение этой технологии обещает значительный экономический эффект.

Одним из интересных направлений работ Л.М. Гиндина является трактовка дифференцирующего действия разбавителей на коэффициенты разделения при экстракции, а также электрохимии экстракционных процессов.

Л.М. Гиндин в течение ряда лет занимался непрерывной педагогической деятельностью: вначале – преподавание в учебно-консультационном пункте Всесоюзного политехнического заочного института, затем – доцент Института цветных металлов им. М.И. Калинина, далее – профессор Новосибирского государственного университета. Курс лекций, читаемый Л.М. Гиндиным, пользовался популярностью не только среди студентов, но и среди научных сотрудников других институтов страны.

Л.М. Гиндин имеет многочисленных учеников, многие из которых под его руководством защитили кандидатские диссертации.

Л.М. Гиндин проводил большую научно-организационную работу, постоянно принимал активное участие в организации научных совещаний и конференций, являлся постоянным членом Научного совета «Гидрометаллургия» при ГК СМ СССР. При его активном участии создан и поныне регулярно издается библиографический сборник «Экстракция и ионный обмен». В 1968г. Л.М. Гиндин был одним из организаторов и научным руководителем СКТБ «Экстракция», ныне института «Гидроцветмет».

Научная и педагогическая деятельность Л.М. Гиндина высоко оценена Советским правительством, наградившим его орденом Трудового Красного Знамени.

Созданное Л.М. Гиндиным научное направление по ионообменной экстракции получило признание и поддержку у многих исследований и сейчас продолжает развиваться в ряде исследовательских организаций.

Находясь на заслуженном отдыхе, Л.М. Гиндин продолжает участвовать в подготовке кадров, читает лекции, оппонирует на защитах диссертаций.

Воспоминания С.Н. Ивановой

С Львом Моисеевичем Гиндиным мы познакомились в 1958 году в г. Норильске. Он возглавлял отделение экстракционных методов извлечения металлов металлургической лаборатории горно-металлургического комбината им. А.П. Завенягина. Работы по экстракции цветных металлов в Норильске в то время успешно развивались. Шла подготовка к пуску установки по получению кобальта высокой чистоты “К-О”. В основе метода лежала катионообменная экстракция. Мне было предложено заниматься исследованием экстракционного поведения платиновых металлов. В общей сложности мы проработали с Львом Моисеевичем без малого 20 лет, из них 18 лет – в ИНХ СО АН СССР. Все, кто работал с Л.М. Гиндиным, отмечали его удивительную работоспособность и постоянный, неослабевающий интерес к проводимым в лаборатории исследованиям. Он почти ежедневно интересовался результатами. Этот интерес являлся стимулом для сотрудников к поиску новых решений.

Научный семинар лаборатории работал регулярно. Выступали молодые и более зрелые научные сотрудники с оригинальными исследованиями, обсуждением новых наиболее интересных публикаций в научных журналах. Если на семинаре кто-либо высказывал отличную от Л.М. Гиндина точку зрения на тот или иной экспериментальный факт, он задумывался, не всегда соглашался. Часто на следующий день уже в более узком кругу просил более аргументированно обосновать высказанное предложение. Такие отложенные на день-два “разногласия” никогда не приводили к обидам или конфронтациям.

Его собственные выступления с докладами, лекциями, которые он читал в течение ряда лет, были всегда глубоко продуманы, изложение материала отличалось строгой последовательностью. Прочитанный курс лекций позднее был им переработан и издан в виде монографии «Экстракционные процессы и их применение».

Отношения Л.М. Гиндина с сотрудниками были глубоко интеллигентны и демократичны. Не было случая, чтобы он уехал в отпуск или командировку, не попрощавшись со всеми, а вернувшись – не прошел по всем комнатам и не поинтересовался, как дела, «что новенького» в научном плане, все ли в порядке. На праздничных демонстрациях Лев Моисеевич всегда был вместе со своей лабораторией. Ему был чужд административно-командный стиль руководства. Ксли дело требовало привлечения к работе сотрудников, ранее не участвующих в данной работе, то перед вновь подключенными сотрудниками ставилась задача и требовалось ее решение. Какие эксперименты и какое количество при этом будет поставлено, не имело значения – важен результат. После этого сотрудники снова продолжали заниматься «собственными» исследованиями.

Все ежегодные планы и отчеты, которые составляли сотрудники, Лев Моисеевич после корректировки перед передачей Ученому секретарю обязательно показывал исполнителям, это правило им неукоснительно соблюдалось на протяжении всего периода совместной с ним работы. Уважение к мнению других, умение их слушать – это качество, которого так не хватает в настоящее время многим руководителям более позднего поколения.

В 1980 году Л.М. Гиндин по состоянию здоровья и ряду неблагоприятно сложившихся в ИНХ обстоятельств перешел на должность консультанта, а через год вышел на пенсию. Сейчас он живет в Москве, мы поддерживаем с ним постоянную связь.

Воспоминания Р.С. Шульман

Одну из страниц газеты к Дню химика мы посвящаем замечательному химику доктору химических наук, профессору Льву Моисеевичу Гиндину. Многие сотрудники, работавшие с Львом Моисеевичем, считают его своим главным Учителем. Школу Л.М. Гиндина прошли и член-корреспондент АН СССР А.И. Холькин, и д.х.н. И.М. Иванов, и многие-многие кандидаты наук – трудно перечислить всех, для кого встреча с Л.М. Гиндиным определила дальнейшую судьбу и стиль научных исследований.

Работая под руководством Льва Моисеевича, мы понимали, что наш руководитель может быть всяким – интеллигентным, внимательным, мягким, а чаще всего – «мягким, но твердым». Бывал дотошен, ошеломлял репликами типа «А какое показание было у Вас на правом барабане фотоколориметра?» или внезапным, с расстановкой произнесенным вопросительно-восклицательным «Не понял?!». Мог отчитать наедине за небрежность, опоздание и прочие грехи, но никогда не прибегал к докладным: авторитет Льва Моисеевича был настолько высок, что никаких дополнительных устрашающих мер не требовалось. Никто лучше Льва Моисеевича не мог отозваться о сотруднике, высветить выигрышные моменты его работы – часто бывало, что мы сами себя не узнавали в его отзывах. И мы всегда знали, что есть спина, надежная опора, которая никогда не подведет.

Лев Моисеевич как смелая и творческая натура всегда оказывался у истоков: у истоков экстракции – в будущем большого и широко развивающегося направления, у истоков гидрометаллургии, у истоков нашего Института и института «Гидроцветмет», у истоков широких научных связей ИНХ СО АН СССР со специалистами по экстракции в нашей стране и за рубежом. Прошло несколько лет, как Лев Моисеевич уехал из Новосибирска, а начатые и задуманные им работы, неожиданно видоизменяясь, доказывают свою жизнеспособность и продолжаются.

Этот короткий экскурс в прошлое хочется закончить пожеланием нашему дорогому Льву Моисеевичу доброго здоровья на долгие-долгие годы.

Воспоминания А.П. Забуревой

Почему лаборатория химии экстракционных процессов? Почему экстракция?

Это было на III курсе. Нам предстоял выбор специализации. Для студентов факультета естественных наук НГУ были организованы экскурсии по химическим институтам СО АН. Нас познакомили с разными институтами, мы побывали во многих лабораториях. И вот мы очутились в гидрозале ИНХ СО АН СССР. Мужчина среднего роста с седеющими волосами, живыми темными глазами под нависшими мохнатыми бровями, сложив руки на груди в театральном жесте, удивительно просто и увлекательно рассказал нам об экстракции и ее возможностях. Сам рассказчик и его умение говорить о сложном так просто и доходчиво нас мгновенно покорили. Так произошла встреча с доктором химических наук, профессором Львом Моисеевичем Гиндиным, ставшая решающей в моей жизни. Только к нему! Но, увы… не одна я приняла такое решение. Пришлось поволноваться. Заявлений было много, а мест – 2. Но все обошлось для меня удачно.

Так решилась моя судьба.

С глубоким уважением и благодарностью к Льву Моисеевичу вспоминаю не легкие, но плодотворные, вдохновляющие годы стажерства и аспирантуры. Хочется от всей души пожелать ему здоровья и долгих лет жизни.

Из интервью

Несколько дней тому назад мы связались с Львом Моисеевичем по телефону и спросили:

- Лев Моисеевич, география Вашей трудовой деятельности широка: начинали в Москве, потом – Норильск, затем – Новосибирск и снова – Москва. Как Вы считаете, какой этап Вашей деятельности был наиболее плодотворным, приносил Вам наибольшее удовлетворение как ученому, как человеку?
Л.М.: Годы, проведенные в Норильске.

- Кого Вы считаете своим Учителем?
Л.М.: Академика Сергея Сергеевича Медведева.

- Какую из своих работ Вы считаете самой главной?
Л.М.: Экстракционный метод получения кобальта высокой чистоты.

- Кого из своих друзей Вы чаще других вспоминаете?
Л.М.: Всю лабораторию.

- Какое из недавно опубликованных произведений произвело на Вас наибольшее впечатление?
Л.М.: «Дети Арбата» А. Рыбакова.

- Ваши симпатии в области литературы, музыки?
Л.М.: Л. Толстой, В. Гроссман, А. Рыбаков, Р. Олдингтон, в музыке – Бетховен, Шопен, Чайковский, Лист.

- Что бы Вы хотели пожелать ученикам Ваших учеников, фактически – Вашим внукам?
Л.М.: Чтобы любили науку – без любви к науке ничего большого достичь нельзя.