УвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличить

 

Биография

      Как только стало известно об организации Сибирского отделения АН СССР, И. Яковлев, сразу же после окончания аспирантуры Московского ИОНХа им. Н.С. Курнакова в 1958 году, решает вернуться в родные края и создавать науку в Сибири. В первые же годы он добивается больших успехов, благодаря своим блистательным работам по химии экстракционных процессов, изучению фазовых равновесий в многокомпонентных системах и очень скоро становится одним из лидеров в научной элите Института неорганической химии. Фундаментальные значения в смежных научных дисциплинах, свободное владение математическим аппаратом позволили ему выполнить ряд изящных теоретических работ по термодинамике гетерофазных равновесий, в частности, по расслаиванию в многокомпонентных системах. И. Яковлев становится видным ученым во всем Союзе и непременным участником различных научных форумов, включая международные, а его доклады и лекции по экстракции и физико-химическому анализу неизменно привлекают множество слушателей.

      Вполне естественно, плодотворная научная деятельность, отличающаяся глубоким проникновением в сущность изучаемых явлений, привела его (еще и в силу веяний того времени) и к преподавательской деятельности. С середины 60-х годов Иван Ипатович читает на кафедре «Радиохимия» ФКН НГУ специальный курс лекций по «Гетерогенным равновесиям», которые неизменно посещают не только студенты, но и многие аспиранты, а также научные сотрудники. Надо было видеть и слышать, с каким вдохновением и энтузиазмом излагал он материал, делал необходимые математические выкладки, с каким мастерством начертал он на доске пространственные р-, Т-, х-диаграммы, проекции и сечения.

      Здесь следует отметить, что И. Яковлев впервые составил оригинальную программу специального университетского курса по «Гетерогенным равновесиям», с учетом последних достижений в мировой науке. Сказанное становится особенно убедительным и ощутимым, если ознакомиться с содержанием известных пособий и курсов лекций по фазовым равновесиям в ведущих вузах страны. Ведь диаграммы плавкости, изотермические диаграммы нередко представлялись в большинстве монографий и пособий как некие «вещи в себе». А в лекциях Ивана Ипатовича они получали логическое и стройное обоснование, как следствие изобарических, изотермических, изобарно-изотермических сечений пространственных диаграмм состояния. С небольшими дополнениями его курс и поныне читается студентам кафедры «Неорганическая химия» ФЕН НГУ. Мало того, его методологический подход к анализу диаграмм состояния привел к появлению в последние годы целого ряда теоретических работ по вопросам трансформаций фазовых равновесий (типичных для реальных систем) в гетерогенных системах различной компонентности. Одной из вершин творческой деятельности И. Яковлева стала его знаменитая книга «Клатратообразование и физико-химический анализ экстракционных систем», вышедшая в свет в соавторстве с академиком А. Николаевым в 1975 году и получившая премию им. Н.С. Курнакова.

      Занимаясь теоретическими вопросами термодинамики гетерофазных равновесий, Иван Ипатович Яковлев никогда не забывал о необходимости взаимосвязи науки и производства, и в последующие годы круг его научных интересов значительно расширяется. Здесь и классическая химия комплексных соединений, химия и технология неводных растворителей, химия графита, фторированного графита и их соединений, азиды, бориды, гидриды, галогениды, нитраты переходных и непереходных металлов, - и это далеко не полный перечень объектов исследования, большинство из которых (включая вещества с заданными свойствами) и поныне имеют важное прикладное значение.

      Кроме интенсивной научной работы И. Яковлев активно занимался научно-организационной деятельностью, - в различные годы он занимал должности заведующего лабораторией, заместителя директора Института, был заместителем председателя и членом нескольких Ученых советов по защитам диссертаций, членом научно-технических, специализированных, межведомственных и координационных советов, членом оргкомитетов симпозиумов и совещаний по химии неорганических фторидов и физико-химическому анализу… Всего не перечесть, и признанием его заслуг явился ряд высоких правительственных наград.

      Как следствие столь интенсивной и плодотворной работы, у Ивана Ипатовича великое множество благодарных учеников: кандидатов и докторов наук, среди которых есть и заслуженный деятель науки России. И здесь пришло время сказать, что Иван Ипатович Яковлев был человеком необычайного обаяния, он не умел ссориться с людьми, со своими коллегами, однако его доброжелательность вовсе не означала мягкость характера либо нерешительность в действиях и оценках. Его трудно было ослушаться, поскольку любое указание облекалось в форму ненавязчивой просьбы или рекомендации, которая при этом сопровождалась убедительной аргументацией, а специфическая интонация его голоса в беседе была столь подкупающей и обезоруживающей, что каждый почитал за честь исполнить данное им поручение. Он действительно был добр в жизни, но весьма принципиален в науке, и все теоретические разработки всегда проходили его строгую экспертизу.

      Иван Ипатович всегда был душой компании, и природа щедро одарила его многими талантами. Своими руками и своим интеллектом он создал эмблему Института, воплотив в ней идеи древней философской мудрости вкупе с современными представлениями в неорганической химии. Иван Ипатович прекрасно рисовал, играл на струнных инструментах, в молодости увлекался и интересовался спортом, очень неплохо, с неподражаемым азартом играл в часы досуга в шахматы, и ничто человеческое не было ему чуждо.

 

Профессор Яковлев Иван Ипатович и его фундаментальный вклад в физическую химию

Мгновенье летучее сделать зримым навеки...

      Остановить мгновение, воочию увидеть, как протекает химическая реакция - сокровенная и честолюбивая мечта химиков. С именем И.И. Яковлева связана разработка подхода, позволившего разобраться в механизме сложнейших превращений в экстракционных системах, и увидеть один из интереснейших и важнейших элементарных актов в этих превращениях - реакцию клатратообразования.

      Экстракция - это одна из фундаментальных основ высоких химических технологий. Вместе с тем, сами того не подозревая, в повседневной жизни мы сплошь и рядом непосредственно сталкиваемся с явлением экстракции, хотя бы, например, при банальном заваривании чая. Ведь не случайно же многие знатоки уверенно называют чайный настой "экстрактом". Однако, лишь немногие знают, что важнейший для нашего организма биохимический механизм переноса так называемых неорганических ионов (натрия," калия, кальция, марганца и т.д.) имеет по существу экстракционную природу, и сбои в этом механизме могут иметь самые печальные последствия.

      Природа и химический механизм подобных реакций, как и экстракционных явлений вообще, оставались неясными вплоть до недавнего времени. Решающего прогресса в данном направлении удалось добиться лишь на основе применения метода физико-химического анализа экстракционных систем. В рамках данного подхода, И.И. Яковлеву впервые удалось обнаружить и обосновать наличие связи между явлением расслаивания в водных растворах экстрагентов с одной стороны, и явлением клатратообразования с другой. Такая связь является прямым свидетельством существования жидкого состояния клатратов определенного типа.

      По своему масштабу, открытие жидкого состояния клатратов можно сопоставить только с обнаружением Генрихом Дэви и Майклом Фарадеем первого клатратного соединения - твердого хлоргидрата. Но клатратные гидраты не существуют при положительных температурах (выше температуры плавления льда), и никто не подозревал возможность жидкого состояния клатратов. Даже великий химик Лайнус Полинг в 1961 г. недоумевал, каким образом клатраты могут работать в живом организме при температуре 36,6°С! Но и сегодня открытое И.И. Яковлевым явление клатратообразования в растворах остается для многих непреодолимо трудным и для понимания, и для оценки. Ведь для этого требуется самый высокий уровень подготовки в области математической химической термодинамики!

      Явление клатратообразования известно с начала 19 века, когда Дэви и Фарадей получили и определили состав первых в истории химии клатратных соединений - а именно, твердого гидрата хлора. Впоследствии были синтезированы и даже найдены в природе бесчисленные твердые "соединения " такого же типа, главной особенностью которых было явное отсутствие сильных химических связей между их компонентами, в частности между молекулами хлора и воды. Просто-напросто, вблизи температуры замерзания, молекулы воды связываются друг с другом (водородными связями) и обволакивают молекулы хлора, то есть как бы замыкают летучий хлор в водные клетки, по-гречески "клатрос". Отсюда, по предложению Пауэлла (1948), все аналогичные соединения были названы "клатратными".

      Уже упоминалось выше, что все клатраты, они же соединения включения - это твердые вещества, причем химически весьма инертные. Революционный шаг, сделанный в работах И.И.Яковлева, состоял в том, что ему впервые в истории науки удалось открыть существование эффекта клатратообразования в водных растворах, то есть в жидкой фазе вещества. Теоретические и экспериментальные обоснования этого открытия легли в основу монографии И.И.Яковлева и А.В.Николаева "Клатратообразование и физико-химический анализ экстракционных систем", удостоенная Премии им. Н.С.Курнакова АН СССР (1977).

       В истории науки нечасто встречается столь же счастливое стечение обстоятельств, когда вольным или невольным последствием открытия оказывается лавина новых результатов, и даже возникновение исключительно плодотворного научного направления, впоследствии названного "Супрамолекулярная химия", охватывающая процессы ионного транспорта, молекулярного узнавания, химической самоорганизации и строения соединений включения. Уместно отметить, что результат И.И.Яковлева о клатратообразовании в растворах остается одним их наиболее важных твердо установленных фактов.

      Существенным вкладом в развитие неорганической химии являются труды И.И.Яковлева в области синтеза новых клатратоподобных соединений фторированного графита, называемых также интеркалатами. В отличие от водных клатратов, соединения включения на базе графита остаются твердыми при нормальной и повышенной температурах. Внутри графитовой оболочки могут быть поштучно упакованы молекулы пахучих веществ и дезодорантов, а при необходимости - самых агрессивных веществ и сильных окислителей, таких как диоксид хлора, в сотни раз превосходящего по активности обычные дезинфицирующие вещества. Это - один из примеров разрабатываемых нанотехнологий будущего. Молекулярная, или нано-упаковка неограниченно долго сохраняет состав и инертность, но при необходимости, она может быть вскрыта и активирована по своему назначению - либо как душистое вещество, либо как дезодорант или дезинфектор. Подобные находки могут быть интересными не только в научном плане, но и в повседневном быту.

С.П.Габуда д.ф.м.н., профессор

 

 Мои воспоминания об Иване Ипатовиче Яковлеве всегда светлые и грустные. Я относилась к Ивану Ипатовичу с большим уважением и теплотой, всегда чувствуя его доброжелательность и мягкость, несмотря на самые различные рабочие ситуации. По роду своей работы я много лет принимала участие в разного рода совещаниях вместе с Иваном Ипатовичем и он был одним из немногих, кто оставил глубокий след в моем сознании в смысле понимания, что такое – настоящий ученый, а не просто доктор наук.

      И.И. Яковлев на протяжении многих лет был координатором от Сибирского Отделения нескольких координационных советов по проблемам Министерств: оборонной промышленности, машиностроения, атомной энергетики СССР. Как правило, на заседаниях такого рода обсуждались самые разные направления работ, по большей части не связанные с тематикой его лаборатории. Но что меня всегда привлекало и восхищало в нем, так это умение "разложить на простые составляющие" обсуждаемую проблему так, что всем присутствующим становилась понятной суть вопроса. А как легко и изящно Иван Ипатович это делал! Это и говорило о нем, как об ученом с огромной эрудицией, логическим мышлением и таким широким охватом круга вопросов, стоящих на стыке наук, который под силу не каждому.

      А его всегда уважительное отношение к коллегам, желание разобраться в проблеме, поддержать зарождение других научных идей. И на мой взгляд,  вполне естественно,  что Иван Ипатович был любимым учеником академика А.В. Николаева. Они были близки по духу и отношению к науке. А вот административные обязанности, их текучка, бюрократические "заковыки", по-моему, тяготили И.И. Яковлева. Не был он создан для этого. Необычайно скромный, он всегда держался на любого ранга совещаниях очень незаметно.

      Для меня годы, проведенные в Институте в период активной работы с Иваном Ипатовичем, запомнились навсегда. Спектр его увлечений (какая у него была библиотека!), талантливость, фундаментальность и широта знаний, уважение мнений сотрудников, поддержка их поисков, благожелательность, своеобразное чувство юмора и незащищенность – все это особым образом сочеталось в нем.

      Для меня Иван Ипатович остался в памяти столь же удивительным, сколько и уважаемым ученым и человеком, которому должно поклониться и ПОМНИТЬ.

Т.И. Королева

 

Иван Ипатович Яковлев. Разносторонне талантливый человек. Одна из самых ярких фигур нашего Института. Казалось, все ему давалось легко, получалось само собой. Он не рвался вверх, расталкивая локтями конкурентов. Он умел радоваться достижениям других. Он мог поддержать в сложной ситуации. Он легко давал ценные советы. Он был научным эрудитом. Он генерировал идеи и поддерживал эту способность у других сотрудников Института, в том числе и у своих подчиненных. Мне кажется, что ему была чужда научная ревность. Для многих он был Учителем, который не проповедует, а ориентирует в нужном направлении. Он был Ученым, положившим в нашем Институте начало нескольким научным направлениям, которые до сих пор успешно развиваются. Он любил хорошую шутку, обладал тонким чувством юмора. Он любил жизнь.

      Иван Ипатович был, по-видимому, первым, который произнес в институте странный тогда термин клатрат. Я помню один из его пионерских докладов, в котором рассказывалось о перспективах использования клатратных гидратов для получения пресной воды. Клатратная тематика возникла у него не в результате коньюктурных соображений. Она явилась естественным результатом развития физико-химического подхода к проблемам экстракции, которым Иван Ипатович занимался под руководством Анатолия Васильевича Николаева. Именно в результате этих работ появилась нетривиальная идея о связи между особенностями расслаивания в системе вода - экстрагент (Н20 - Е) и образованием клатратных гидратов. В наиболее распространенных экстракционных системах, получивших применение в атомной промышленности1, протяженность области существования смеси из двух жидкостей уменьшается при понижении температуры. Область расслаивания заканчивается нижней критической точкой (НКТ), а при более низких температурах во всей области составов существует однородный жидкий раствор. Оказалось, что на фазовых диаграммах H20 - Е присутствуют кристаллические гидраты, клатратная природа которых была доказана в результате работ Джеффри и других исследователей. Анализ фазовых диаграмм систем с расслаиванием в жидком состоянии и результаты работ Ивана Ипатовича полностью подтвердили идею о взаимосвязи между НКТ и образованием клатратных соединений. В результате появилось ярко выраженное химическое наполнение физико-химического анализа экстракционных систем. Потом состоялась блестящая защита докторской диссертации, появление монографии А.В. Николаева и И.И. Яковлева «Клатратообразование и физико-химический анализ экстракционных систем», курнаковская медаль за эту книгу. Эта работа не только явилась началом клатратной тематики в нашем Институте, но и придала физико-химическую направленность этим исследованиям2. К настоящему времени можно уверенно утверждать, что именно в ИНХе построено большинство известных к настоящему времени фазовых диаграмм систем с клатратными соединениями и эта работа успешно продолжается до сих пор.

      В связи с развитием полупроводниковой тематики  в Институте Иван Ипатович понял важность исследования р-Т-х фазовых диаграмм бинарных систем, читал лекции для сотрудников Института, включил этот раздел в программу кандидатского минимума. Тогда еще не было монографий на русском языке на эту тему и мы, для того чтобы сдать ему экзамен перефотографировали множество рисунков из книги R. Vogel "Die geterogenen Gleichgewichte" (1959), и пытались разобраться в них, не зная немецкого языка. Именно под его влиянием я осознал, насколько интересными и привлекательными могут быть фазовые диаграммы. В течение долгого времени Иван Ипатович читал этот курс в НГУ, его лекции посещали аспиранты и сотрудники других институтов3.

      Можно многое рассказать о необычных подходах, развивавшихся сотрудниками лаборатории термических исследований и ориентированных на решение оборонных задач при внимательном участии и ненавязчивом руководстве Ивана Ипатовича. Велика его роль в математизации химических исследований в нашем Институте. Он был редактором нескольких сборников трудов всесоюзных школ-семинаров «Применение математических методов для описания и изучения физико-химических равновесий». Он всячески способствовал работам по математическому моделированию химических систем и процессов. Я лично благодарен ему за поддержку работ по топологическому моделированию каркасных конструкций из атомов фосфора и молекул воды, а также за внимание к первым в Институте работам по термодинамике систем с идеальными и регулярными клатратными растворами, из которых удалось опубликовать только первую. Мы планировали сотрудничать по клатратной тематике, но. к сожалению, не смогли реализовать эти планы по независящим от нас обоих обстоятельствам.

      Вышесказанное относится не только к научной деятельности, но и характеризует человеческие качества Ивана Ипатовича. Он легко воспринимал новые идеи и в науке и в жизни. Он пел, играл на мандолине. Именно в его исполнении я впервые услышал «подпольные» песни А. Галича и знаменитую запрещенную песню Ю. Визбора о технологе Петухове «Сижу я, братцы, как-то с африканцем». Своим фрондерством он, как и многие другие, не протестовал, а просто констатировал, что «неладно что-то в датском королевстве». Он прекрасно рисовал. Как-то раз сделал заставку для стенгазеты «Неорганик» - изобразил в красках осенний Морской проспект. Многие помнят, как Иван Ипатович нарисовал портрет своего друга ученою секретаря ИНХа С.В. Земскова в том же формате, в котором печатали традиционные портреты членов Политбюро. Он взял этот образ, издалека похожий на Подгорного, на демонстрацию и нес его в праздничной колонне среди других портретов к большому удовольствию участников праздничного шествия.

      К сожалению, жизнь не бывает сплошным праздником. У Ивана Ипатовича были свои проблемы. Я был у него в коттедже за несколько месяцев до его ухода. Он с горечью вспоминал некоторых бывших его учеников, забывших об этом. Ранее он никогда не жаловался на жизнь. О его кончине я узнал в Дрездене и, к моему глубокому сожалению, не смог проводить его в последний путь. Но я нередко вспоминаю этого очень умного, интересного и доброго Человека.

В. Косяков
2 марта 2005 г.

      1 А.В. Николаев принимал участие в атомной проблеме. Именно с этим связано появление в нашем Институте альфа-павильона, в котором были установлены «горячие камеры» для работы с высоко радиоактивными веществами.

      2  Эту тематику И.И. Яковлев передал Ю.А. Дядину, оставив ему свою лабораторию и организовав по просьбе А.В. Николаева новую лабораторию термических исследований.

      3  Этот курс лекций был передан К.А. Халдояниди, и по-прежнему пользуется популярностью уже в его исполнении. В 1991 г. лекции были оформлены Константином Афанасьевичем в виде препринтной монографии  «Фазовые диаграммы  гетерогенных систем»,  причем   Иван  Ипатович   выступил   в  роли рецензента. Сейчас находится в печати существенно обновленное издание этой монографии, надеюсь, что с благодарностью Учителю.

 

  Ивана Ипатовича я вспоминаю с большой теплотой и уважением. Целый ряд лет многие сотрудники нашей лаборатории под руководством С.В. Ларионова занимались высокоэнергетическими соединениями (по требованию времени). А курировал эту тематику в Институте Иван Ипатович. В связи с этим он регулярно проводил «закрытые» семинары, на которых слушали сотрудников в связи с предстоящей переаттестацией, обсуждали полученные результаты и планы работы. Мне всегда очень нравилось бывать на этих семинарах. Стиль их проведения (максимальная краткость, деловитость, доброжелательное отношение к выступающим, а если критика - то в очень мягкой форме) определялся, конечно, Иваном Ипатовичем. А кроме того, нельзя не отметить его высочайшую эрудицию. Неоднократно приходилось вместе с Иваном Ипатовичем бывать на заводах, совещаниях, и он всегда подтверждал широту кругозора и осведомленность во всех обсуждаемых вопросах.

      Мне кажется, что он мало к кому в Институте обращался на «Вы», гораздо чаще - на «ты», и в этом его обращении были теплота и дружеское расположение к коллегам.

Л.Г. Лавренова

 

И.И. Яковлев

      Профессор, доктор химических наук, Иван Ипатович Яковлев - один из старейших сотрудников ИНХ СО АН. После окончания аспирантуры в Московском Институте общей и неорганической химии он решает вернуться в Сибирь. Вернуться - потому что родился он в селе Игнашино Курганской области, учился в Томском Политехническом Институте, после этого работал в Красноярске, на заводе - так называемом, почтовом ящике, и оттуда уехал в Москву, в аспирантуру.

      Приказ о его зачислении в ИНХ подписан 24 октября 1958 года, а уже с 1 августа 1959 года он стал и.о. заведующего лабораторией укрупненных испытаний, хотя был только младшим научным сотрудником. Кандидатскую диссертацию защитил в 1961 году, диплом доктора химических наук получил в 1974 году.

      В первые же годы он добивается больших успехов в работах по химии экстракционных процессов, изучению фазовых равновесий в многокомпонентных системах и очень скоро становится одним из лидеров научной элиты Института неорганической химии. Его первая публикация - в ЖНХ в 1960 году: «Изучение экстракционных процессов методом физико-химического анализа», и соавторы -Николаев и Курнакова, а следующая - в 1962 году - уже в Докладах Академии Наук.

      Кроме интенсивной научной работы Иван Ипатович Яковлев активно занимался научно-организационной деятельностью, - в различные годы он занимал должности заведующего лабораторией, заместителя директора Института, был заместителем председателя и членом нескольких Ученых советов по защитам диссертаций, членом научно-технических, специализированных, межведомственных и координационных советов, членом оргкомитетов симпозиумов и совещаний по химии неорганических фторидов и физико-химическому анализу.

      Интересно то, что был он и руководителем философского методологического семинара Института, и тематика Семинара сдвинулась в область методологии науки.

      Есть несколько направлений фундаментальной химии в нашем Институте, процветающие и развивающиеся десятилетиями, которые заставляют вспомнить о его вкладе в эти работы.
Физико-химический анализ экстракционных систем - впервые был разработан метод исследования экстракционных систем с помощью лучей экстракции, - это сократило число экспериментов для определения коэффициентов распределения и дало возможность судить о стехиометрии экстрагируемых соединений.

      Фундаментальные знания в смежных научных дисциплинах и свободное владение математическим аппаратом позволили ему выполнить ряд изящных теоретических работ по термодинамике гетерофазных равновесий, в частности, по расслаиванию в многокомпонентных системах. Одной из вершин его творческой деятельности стала знаменитая книга "Клатратообразование и физико-химический анализ экстракционных систем", вышедшая в свет в соавторстве с академиком А.Николаевым в 1975 году и получившая в феврале 1977 году премию им. Н.С.Курнакова. Было открыто образование клатратных гидратов с большими гидратными числами: 18-45 (в отличие от существовавшего мнения о стехиометрии только 1:1 или 1:2). Предложенная теория объясняла возникновение расслаивания с нижней критической температурой за счет разрушения клатрато-подобных структур в растворе. Ведущиеся сегодня известные работы по газовым гидратам - это продолжение таких исследований.

      И.И. Яковлев был руководителем лабораторией термических методов исследования (42 человека), одним из направлений работ которой было получение новых материалов, в частности, энергоемких соединений для прикладных задач - нужд новой техники.Развитие части работ по химии фтора привело к получению многочисленного класса слоистых соединений включения - интеркалатов на основе матрицы фторированного углерода: окси-фторграфита и фторграфита. Такие фазы могут использоваться как хранилища разнообразных органических и неорганических соединений, как двумерные химические реакторы, - в такой матрице можно проводить реакции и получать нано-частицы металлов. Это направление работ - химия соединений включения в различных матрицах, - еще и химия клатратов в матрицах координационных соединений, - очень успешно развивается в Институте.

      Подотворная научная деятельность привела его и к преподавательской деятельности. В давние времена Новосибирский Университет и Институты Академгородка были связаны еще теснее, чем сейчас, и с середины 60-х годов Иван Ипатович читал на кафедре "Радиохимия" Факультета Естественных Наук специальный курс лекций по "Гетерогенным равновесиям", которые неизменно посещали не только студенты, но и многие аспиранты, а также научные сотрудники. Он впервые составил оригинальную программу этого специального университетского курса с учетом последних достижений в мировой науке. В лекциях Ивана Ипатовича диаграммы плавкости, изотермические диаграммы получали логическое и стройное обоснование, как следствие изобарических, изотермических и изобарно-изотермических сечений пространственных диаграмм состояния. С небольшими дополнениями его курс и поныне читается студентам кафедры "Неорганическая химия" ФЕН НГУ. Последнее время наш Институт издает очень мало книг, но недавно вышедшая монография связана именно с этой тематикой: «Фазовые диаграммы гетерогенных систем с трансформациями».

       Иван Ипатович Яковлев был обаятельный человек, он не умел ссориться со своими коллегами, однако его доброжелательность вовсе не означала мягкость характера либо нерешительность в действиях и оценках. Его рекомендации сопровождались убедительной аргументацией, он был добр в жизни, но весьма принципиален в науке, и все теоретические разработки всегда проходили его строгую экспертизу.

      Иван Ипатович всегда был душой компании, и природа щедро одарила его многими талантами. Своими руками он создал эмблему Института, воплотив в ней идеи древней философской мудрости вкупе с современными представлениями в неорганической химии. Иван Ипатович прекрасно рисовал, играл на струнных инструментах, в молодости увлекался и интересовался спортом, очень неплохо, с неподражаемым азартом играл в часы досуга в шахматы, и ничто человеческое не было ему чуждо.

      Он участвовал в создании в Институте нескольких важных и развивающихся направлений современной химии, он оставил в Институте много учеников -докторов и кандидатов наук, и у них уже есть свои ученики.

В.А. Логвиненко
(12 января 1930 г - 8 декабря 2000 г)

 

ИВАН ИПАТОВИЧ И ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ ХИМИЯ
к.х.н. А.С.Назаров

      Иван Ипатович Яковлев был одним из крупнейших ученых в области физико-химического анализа. Эта область научной, педагогической и организационной деятельности И.И.Яковлева известна достаточно широко. Менее известны роль и достижения И.И.Яковлева в становлении и развитии в ИНХ СО РАН исследований в области экстремальной химии, т.е. в исследовании химических процессов с участием крайне реакционноспособных жидких суперокислителей и энергонасыщенных твердых компонентов. Между тем, именно это направление являлось основным в научной деятельности И.И.Яковлева с середины 70-х годов после организации в Институте новой лаборатории термических методов исследования. С этого времени началось и мое сотрудничество с И.И.Яковлевым, продолжавшееся до его кончины.

      Основной задачей новой лаборатории была разработка научных основ создания новых термостойких суперокислителей на основе наиболее энергоемких жидких фтор- и кислород-содержащих окислителей, термостойких ВВ на основе неорганических компонентов и поиск новых путей решения проблем ОДС. Необходимость развития этого направления обуславливалась тем, что в то время работы в области создания новых энергонасыщенных компонентов проводились во всем мире широким фронтом. С прогрессом в этой области как в СССР, так и на Западе , связывалось дальнейшее повышение эффективности ТРТ, ВВ, атомных зарядов и решение целого ряда других специальных задач.Поэтому отмеченные направления, развиваемые в новой лаборатории И.И.Яковлевым, проводились в соответствии с постановлениями ВПК , ГКНТ, СПП при Президиуме АН СССР и были включены в координационные планы совместных работ с научными организациями МИНМАША (ДНИХТИ, ЦНИИХМ), ЦНИИТОЧМАШ, ИАЭ им.И.В.Курчатова и ИХФ АН СССР.

      В новой лаборатории Иваном Ипатовичем разрабатывалась идея создания твердых энергоемких компонентов на основе соединений включения с использованием интеркаляционных свойств графита, т.к. молекулярная организация систем «горючее-окислитель» обеспечивает возможность наиболее полного использования для энерговыделения термодинамических свойств компонентов. Здесь важно отметить, что зарубежные работы по изучению поведения интеркалятов графита с окислителями в денационной волне появились в печати только в 90-х годах.

      За сравнительно короткий срок к середине 80-х годов под руководством И.И.Яковлева было проведено систематическое изучение поведения графита в различных окислительных средах и разработаны целенаправленные методы синтеза термически и гидролитически устойчивых твердых окислителей, построенных по принципу «хозяин-гость» с вандервальсовым связыванием компонентов. В отечественной практике это были первые примеры термостабильных, совместимых со штатными ВВ и пиротехническими составами твердых окислителей, содержащих в своем составе энергоемкие молекулы трифторида хлора, нитрата фтора и тетраоксида диазота.

      В середине 80-х годов эти разработки на совещании в ИАЭ им. И.В.Курчатова , проведенного координатором работ по фторокислитепям академиком В.А.Легасовым, получили высокую оценку специалистов и была отмечена возможность их применения для повышения метательной способности ВВ и в топливно-воздушных системах. Результаты этих работ изложены в более чем 30 отчетах по спецтематике.

      Однако работы в новой лаборатории И.И.Яковлева проводились не только в направлении решения специальных приклаждных задач. К середине 90-х годов был получен большой обьем научных данных о закономерностях образованич интеркалятов фторидов и оксидов графита, разработаны методы синтеза аминофторидов и оксофторидов графита, т.е. новых слоистых матриц для получения интеркалированных соединений. Результаты этих исследований отражены в 4-х кандидатских диссертациях по химии интеркалятов окисленного графита,защищенных под руководством И.И.Яковлева.

      Таким образом Иваном Ипатовичем по существу поставлено и развито в ИНХ СО РАН новое научное направление - химия интеркалятов на основе матриц окисленного графита.

      Следует отметить, что новое направление остается востребованным и в насточщее время в условиях конверсии оборонных исследований. В частности, в Институте с использованием этого направления проводятся исследования по разработке новых спецзадач, методов молекулярного контейнирования летучих веществ, получению углеродных сорбентов с повышенной (до 300 г/г) емкостью по отношению к жидким токсикантам и получению на основе интеркалятов окисленного графита нанокомпозитных материалов.

 

      Ивана Ипатовича Яковлева я, будучи студенткой третьего курса НГУ, «покорила» тем, что вмиг постигла понятие «вырожденная эвтектика»: в 60-80-е годы он читал краткий спецкурс «Гетерогенные равновесия». Взаимные симпатии росли на фоне «картошек» как на полях Родины, так и на полях диаграмм состояния систем с расслаиванием. Со временем диаграммы усложнялись - метастабильные состояния всё больше и больше запутывали картину клатратообразования. Иван Ипатович и Юрий Алексеевич Дядин, конечно же, приходили на помощь, как в настоящее время выручает Константин Афанасьевич Халдояниди. Трудно говорить, писать, тем более оценивать эрудицию и знания любимого учителя. Лучше приведу пример. По возвращении из Навои - на одном из предприятий наш Институт по инициативе Владислава Германовича Торгова занимался внедрением разработок лаборатории клатратных соединений - взахлёб рассказываю Ивану Ипатовичу, насколько трудоёмок процесс выделения целевого продукта из реакционной массы при его синтезе. Последовал диалог:
- Чем выделяют?
- Водой, но кажется, надо пробовать раствором.
- Можно и суспензией.

      Действительно! С Татьяной Яковлевной Араповой быстро-быстро изучаем изотерму растворимости тройной системы (NH2)2CS - NH4SCN -Н20: строение диаграммы и расчёт показывают, что три стадии кристаллизации можно заменить одной, именно с использованием суспензии. Представляете, какая бы была прибыль, если не перестройка? Сейчас в цехах этого завода, скорее всего, шьют тапочки и тюбетейки...

      А память об Иване Ипатовиче Яковлеве - этом удивительно добром и чутком человеке, его виртуозной игре на мандолине, высокохудожественных портретах и акварелях, написанных с поразительным мастерством и чувством прекрасного, его Рецензии и Отзывы, выступления на Учёных Советах Института - конечно, живёт в сердцах сотрудников Института нашего поколения, поколения его учеников, коллег, его друзей.

Г.Н.Чехова
03.03.2005

 

 

 

УвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличить

 

В.М. Шульман
К ВОПРОСУ О ЗАДАЧАХ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ

      Аббат Иероним Куаньяр провёл, как известно, свою, увы, слишком рано оборвавшуюся жизнь в размышлении. Пытливый и гибкий ум его, изощрённый в сопоставлениях и умозаключениях, основанных на незыблемом логическом фундаменте, с равной живостью и остротой откликался на все явления мира, существующего вне и независимо от сознания человека. Многочисленные испытания, через которые провела достойного аббата не всегда благосклонная к нему судьба, не ожесточили его. Ни злоба, ни зависть, ни предвзятость не омрачили ясности его суждений, сохранённых для потомства его учеником, Жаком Турнброшем в книге, изданной на заре нынешнего столетия Анатолем Франсом.

      К числу самых примечательных рассуждений о.Иеронима следует, бесспорно, отнести его высказывания об истории. Полемизируя с Романом, аббат Куаньяр высказал, среди прочих, тезис о принципиальной неразличимости факта исторического и факта неисторического. Развивая это положение, он показал тесную связь между теми и другими, отметив, что выпадение хотя бы одного звена из их цепи обесценивает научное значение фактов, прилипающих к страницам исторических трактатов в результате произвольного отбора.

      На близкой к изложенной точке зрения стоит Л. Фейхтвангер, ссылающийся, в свою очередь, на Бисмарка. Последний, в своём определении Клио, в отличие от Кцаньяра, идёт неизмеримо дальше, и, как представитель и идеолог юнкерства, применяет терминологию, хотя и понятную, но мало употребительную в какой бы то ни  было литературе, кроме заборной.

      Не будучи специалистом в области истории, автор настоящей статьи оказывается в крайне затруднительном положении. Высший вопрос исторической науки – об отношении действительно свершившегося к его историографическому преломлению, об отношении «сырого» факта к отредактированному остаётся в большинстве случаев не решённым. Что же касается оценки достоверности исторического явления, то она зачастую оказывается вообще неосуществимой /см. А.Ф. Кони/. Обратимся к сопоставлениям, не требующим разъяснения: с одной стороны, Иловайский, с другой – Ключевский, с третьей – Соловьёв; Новый Завет, Эрнест Ренен и Михаил Булгаков.

      Ограничиваясь приведёнными параллелями, свидетельствующими о вопиющих противоречиях, неизбежных не только в трактовке, но даже в самом изложении одних и тех же событий, автор произвольно выбирает следующие три критерии для признания данного факта достоверным и историческим.

  1. Документ, должным образом заверенный подписью и печатью.
  2. Фотография, достаточно контрастная для того, чтобы можно было разобрать, что на ней изображено.
  3. Три согласующихся между собой свидетельских показания, полученных независимыми методами от лиц, не состоящих друг с другом в непосредственных родственных или производственных отношениях.

      Теперь остаётся установить предмет исторического исследования, которое не оставило бы читателей газеты «Неорганик» безучастными, оказалось для них назидательным и послужило надёжным материалом для толстой, богато иллюстрированной книги под названием «Новый Плутарх, или История ИНХ СО АН СССР». Не будем терять надежду, что рано или поздно СО АН СССР сможет распоряжаться в собственной типографии, и тогда эта книга будет издана.

      Автор надеется, что все сотрудники ИНХ – в особенности, старейшие – внесут свою лепту в создание Летописи Института. Не может возникнуть сомнений в том, что это большое дело будет выполнено ими с той же высокой добросовестностью и подъёмом, с какими они создавали Институт и его десятилетнюю историю.

      Начинаем раздел газеты «ЛЕТОПИСЬ ИНХ» с опубликования приводимого ниже достоверного исторического документа.

«Неорганик»,
1967 год

ВСТУПАЮЩИМ В НАУКУ

      Когда Николенька Иртеньев поступил в университет, у него появилась бездна обязанностей: примерка мундира, покупка чубуков и безделушек, хлопоты с собственным экипажем, поездки к Яру, визиты и пр.

      В этом смысле наши молодые коллеги – студенты первого курса – находятся в неизмеримо более благоприятных условиях. От них требуется немногое: научиться не просыпать утренние лекции и слушать произносимые с кафедры слова, вникая в их смысл. И ещё: систематически работать, закрепляя в памяти услышанное, прочитанное и проделанное в лаборатории руками (разумеется, не без участия головы).

      В науке, как и в семейной жизни, каждый день дарит влюблённому радость находить в предмете своей привязанности всё новые и новые пленительные черты. Действительно, многие великие учёные были великими супругами. Вспомним Абеляра, трёх Кюри и примкнувшего к ним Жолио.

      Говорить о том, что «тернист путь к звёздам», было бы банальностью. Однако, полезно отметить, что великий Веронезе в начале своего пути тёр краски у Антонио Бадиле. Через «период растирания красок» надо пройти, и если это занятие не бывает развлекательным – от этого оно не становится менее важным и нужным.

      Как в спорте,  так и в науке. Как в спорте, так и в занятиях, и в научной работе важно следить за дыханием. Стремительные взлёты, чередующиеся с припадками неверия в свои силы – вот источник неврастении – главного и непримеримого врага человека интеллектуального труда.

      Другая крайность – сознание своей исключительности – не менее опасная болезнь. Всякий, кто связывает своё будущее с наукой, должен суметь искусно провести свою галеру между Сциллой и Харибтой.

      И тогда перед отважным мореходом откроются бескрайние дали.

      Сто футов под килем Первому курсу!

«Неорганик»,
1965 год

 Естественным волнением и большими сомнениями – уместно ли, тактично ли? – отозвалось во мне предложение написать о Валентине Михайловиче Шульмане: каким он был в жизни, дома, с друзьями, что любил, чему поклонялся…

      Обладая обликом явно не спортивным, был в то же время удивительно пластичным, элегантным и обращал на себя внимание несколько нестандартными для нашего времени манерами и привычками.

      Прекрасно писал и говорил – с привлечением латыни, всегда с массой литературных ассоциаций – от библейских сюжетов до одесского фольклора. Многие из его реплик вспоминались и до сих пор при случае цитируются. Был очень чувствителен к слову, знал толк в красоте языка (и языков), ни одно изящно построенное выступление не оставляло его равнодушным.

      Литературные симпатии – Достоевский, Булгаков, Бабель, Анатоль Франс, русская поэзия начала века. Обожал сказки, рыцарские романы (сотрудники лаборатории к юбилею подарили Валентину Михайловичу двадцать томов Вальтера Скотта. На следующий день вчерашний юбиляр приступил к первому тому. Читал книгу за книгой, в особенно острых моментах повествования прикрывая текст листом бумаги, чтобы нечаянно не заглянуть в конец. Наконец, дойдя до последнего тома, грустно сказал: «Вот и все. Кончаю ХХ том»). В живописи – Дюрер, Бенуа, Сомов, Бакст, Лансере, Добужинский, Остроумова-Лебедева. Любовь к гравюрам Остроумовой-Лебедевой, к «мирискусникам» очень понятна, так как соединялась с самой, пожалуй, пронзительной его любовью к архитектуре Петербурга-Ленинграда. Страстный поклонник такси, в Ленинграде Валентин Михайлович преображался, круто менял свои привычки и много ходил пешком, упиваясь застывшей в камне музыкой. Проучившись несколько лет в Ленинградской Консерватории по классу органа у Брауде, в музыке остался верен баховскому периоду («а дальше пошла всякая Равель»).

      Был неравнодушен к безукоризненно сервированному столу и застолью, свету свечей, старинной мебели («во мне умирает метродотель и художник по интерьеру»). Любил так называемые игры в «интеллигентность»: буриме, писание рассказов по типу «чепухи». Обладая тонким чувством литературного стиля, постоянно призывал участников игры писать только в стиле, например, Диккенса или, скажем, в стиле Эдгара По, но редко находил достойных партнеров.

      Был рыцарем дружбы, помогал своим друзьям («мне как-то стыдно и неуютно, когда у меня есть деньги»), боготворил друзей, не отступившихся от него в те годы, когда отрекались от отцов – теперь мы все много читаем об этом. Борис Владимирович Птицын и Александр Абрамович Гринберг в 1938 году на суде говорили в защиту В.М.: «Да, мы друзья. Да, бываем друг у друга и ручаемся друг за друга, как за самих себя…» И был оправдательный приговор, который, увы, совсем не повлиял на дальнейшее трагическое развитие событий.

      Только необыкновенно высокий духовный потенциал помог Валентину Михайловичу выстоять 18 лет выпавших на его долю испытаний. И он сохранил и свежесть чувств, и вкус к научной работе, и почти детскую остроту восприятия, и сочувствие к чужой боли, и гордость, и независимость, и порядочность. И это было, мне думается, самым привлекательным в человеке, с которым многих из нас свела счастливая судьба.

Р. Шульман

О В.М. Шульмане
(некоторые уроки ученого и педагога)

      В 1958г.  наш институт являл собой слабый саженец, перенесенный в суровую сибирскую землю. За тридцать лет саженец превратился в цветущее дерево. У саженца оказались сильные корни, связанные с основными центрами советской химии, что позволило впитать опыт предшественников. Многие сегодня почувствовали, что перестройка нашего отношения к делу требует обращения к зачастую забытым лучшим традициям предшественников, возрождения исторической памяти, позволяющей верить в способность  народа преодолевать трудности своими силами и за счет своего разума.

      Одним из Китов, на которых покоится институт, служит химия координационных соединений, пионерами которой в институте были Б.В. Птицын и В.М. Шульман. Через этих выдающихся ученых прослеживается цепочка Л.А. Чугаев – А.А. Гринберг – Б.В. Птицын, В.М. Шульман, свидетельствующая о знатной научной родословной химиков-комплексников ИНХ. Принадлежность к школе – важная черта, позволяющая исследователя легче видеть логику развития избранного раздела науки. Без этого можно уподобиться кораблю без руля и компаса. Химикам-комплексникам ИНХ повезло со школой. Л.А. Чугаев одна из наиболее ярких фигур отечественной химии, человек разносторонних научных знаний (органик, неорганик, физико-химик), прекрасный лектор и педагог Л.А. Чугаев был в рядах тех ученых, которые не только приветствовали крушение монархии и власти буржуазии, но и сразу отдали все свои силы  молодой Советской республике. По инициативе Л.А. Чугаева был создан ряд новых научных учреждений, в том числе знаменитый Институт для изучения платины и других благородных металлов. Поразительно, но этот институт был основан в тяжелейший 1918 год! Л.А. Чугаев «отличался необыкновенной скромностью» (П.В. Циклинский) и «был в полном смысле непрактический человек» (В.Н.Ипатьев), не думавший в науке о личной пользе. Эти прекрасные черты  российского интеллигента особенно необходимо вспомнить сейчас,когда даже в науке и возле нее появилось немало слишком «практических людей». Будущий академик А.А. Гринберг в 1920г. вошел еще студентом в число сотрудников Института для изучения платины и выполнил под руководством Л.А. Чугаева свое первое исследование по координационной химии. Случилось так, что Л.А. Чугаев безвременно умер от брюшного типа в 1922г. А.А. Гринбергу в будущем предстояло стать воспитателем и главой ленинградской школы химиков-комплексников, к которой принадлежали Б.В. Птицын и В.М. Шульман.

      В 1931г. В.М. Шульман еще студентом начал в Институте платины под руководством А.А. Гринберга работу над комплексными соединениями благородных металлов. По нынешним меркам это было совсем маленькое учреждение:  в институте работало всего 13 сотрудников. Но этими сотрудниками были Н.С. Курнаков, В.И. Вернадский, В.Г. Хлопин, В.В. Лебединский, И.И. Черняев, А.А. Гринберг, Б.В. Птицын и другие! Да, побеждать можно не числом, а умением. В науке это правило тоже годится. Влияние А.А. Гринберга и насыщенная творческими идеями атмосфера Платинового института предопределили научную любовь В.М. Шульмана – химию координационных соединений. В первых двух публикациях В.М. Шульмана (в соавторстве с Гринбергом и Хоруженковым) было установлено существование геометрической изометрии для соединений палладия. Этот классический результат вошел в учебники.

      Наибольший размах работы по изучению комплексных соединений приобрели после перехода В.М. Шульмана с 1958г. в ИНХ, в котором им была основана лаборатория химии лантанидов (нынешняя лаборатория синтеза комплексных соединений). В Новосибирске В.М. Шульманом и его многочисленными учениками были получены крупные результаты как в развитиии ряда фундаментальных проблем химии комплексных соединений, так и в приложении фундаментальных достижений, чему В.М. Шульман уделял большое внимание. Наиболее важные результаты дали работы  по изучению комплексообразования металлов с серо- и селеносодержащими лигандами. Синтезировано значительное число новых соединений (данные вошли в справочник Гмелина), изучена их устойчивость  в растворах, для чего был развит оригинальный потенциометрический метод, основанный на изучении систем лиганд – окисленная форма лиганда – ион металла (ЛОФЛ). Метод описан в нескольких монографиях и используется в ряде лабораторий страны. На основе применения комплексообразования были созданы новые растворные методы получения сульфидов и селенидов металлов, используемых в люминофорной технологии. Методы описаны в классическим руководстве Брауэра. Все эти достижения легли в основу докторской диссертации Валентина Михайловича.

      Валентин Михайлович в своей работе никогда не забывал знаменитое определение химии как науки о веществах и их превращениях, и неустанно подчеркивал, что в наше время, насыщенное физическими методами и математическими приемами, значение химии отнюдь не уменьшается. Прошедшие годы лишь подтвердили его правоту. Требования современной техники поставили перед химиками новые сложные задачи по созданию веществ и материалов. Их решение требует выдумки, изощренной экспериментальной техники и широты в химических знаниях. Труд химика-синтетика не всегда внешне эффектен,  трудоемкая химическая «кухня», к тому же и вредная, далеко не сразу дает желанное блюдо. Не каждого из студентов такой труд привлекает. Иногда пульт ЭВМ или ручки спектрометра притягивают больше, чем колба или печь. Возникает ситуация подобная ситуации город – село: крестьянин уходит с хлебных полей в город, где устраивается на мелькомбинат и перемалывает то зерно, которое поставляют  оставшиеся верными земле. А поток зерна  меж тем ослабевает… Ученый –кораблестроитель  А.Н. Крылов любил вспоминать слова философа Гексли: «Математика, подобно жернову, перемалывает то, что под него засыпают». Временами большее внимание уделяют жернову, а о зерне для засыпки вспоминают во вторую очередь. Пшеницу еще можно, если потребуется, купить в Канаде, а вот «химическое зерно» уже не купишь: на годичном собрании АН СССР 10 марта 1987г. было сказано, что Запад создает затруднения в получении информации о новых веществах и материалах.  Требуется самим удовлетворить требования в продуктах малотоннажной  химии. Задача при создании необходимых условий (стекло, копеечное  по сравнению  с компьютерами, химическое лабораторное  оборудование, реактивы, аналитическое обеспечение) вполне разрешимая, тем более, что отечественные химические  традиции всегда были сильными. Эти традиции Валентин Михайлович поддерживал и в присущей ему образной форме  пропагандировал. Вспоминаю 1962-63г.г., когда увлекся возможностями некоторых физических методов. В это время дул свежий ветер 20-го съезда: выдувались консервативные пережитки дискуссии 1951г., усилились позиции теоретической химии,  появились новые физические методы (ЯМР, спектроскопия  Мессбауэра и др.).

      Совместно с П.М.Валовым и Ю.Н. Молиным удалось получить первые данные по спектрам Мессбауэра и ЯМР соединений железа (Ш), обладающих спиновым переходом. Валентин Михайлович отнесся к моим увлечениям с пониманием, но живописно приравнял их порывам, которые влекли молодых людей к цыганскому табору, и советовал все-таки не забывать родной дом – химию. Лаборатория старается следовать урокам Валентина Михайловича: мы пытаемся прежде всего получать новые координационные соединения, затем исследуем их химические и физические свойства (в содружестве со многими  лабораториями ИНХ СО АН СССР и других учреждений), а также изыскиваем пути применения. Из результатов последних лет следует упомянуть синтез нескольких новых групп летучих соединений, получение комплексов с парамагнитными лигандами, обладающих ферромагнитным  характером внутри – межмолекулярного обменного взаимодействия неспаренных электронов, создание комплексов железа (П) с высокотемпературным спиновым переходом.

      Много сил В.М. Шульман отдавал  воспитанию научной смены, возглавлял кафедру аналитической химии НГУ. Аналитику Валентин Михайлович очень ценил, любил титриметрию и потенциометрию. Он подчеркивал, что без аналитической химии синтез развиваться не может.

      Валентин Михайлович был поистине интеллигентным человеком,  таких сейчас очень мало среди  даже высокопрофессиональных специалистов. Прекрасное классическое образование, любовь к музыке, архитектуре (особенно Ленинграда), живописи (особенно к «мирискусстникам»), поэзии, русской и французской литературе, сочетались с  артистической внешностью и галантной манерой поведения, тонким юмором, умением создавать в лаборатории атмосферу дружелюбия. Жизнелюбие и тактичность Валентина Михайловича особенно удивительны, поскольку он пострадал в годы культа личности. Научная деятельность Валентина Михайловича была надолго прервана, Однако пережитое не сломило и не ожесточило Валентина Михайловича, напротив, укрепило веру в силу доброты и порядочности в человеческих отношениях. Ведь наговоры, наветы, навешивания политических  ярлыков играли зловещую роль в судьбах тысяч жертв культа. Бесчестны доносы Шлыкова на Вавилова, Верменичева на  Чаянова. К сожалению, люди, проявляющие синдром наветов, не перевелись, а на диво благодушны, когда встречаем рецидивы прошлого. Неужели история ничему не учит? Мягкость Валентина Михайловича имела определенные пределы, он четко оберегал границы человеческого достоинства.  Известен случай, когда один из ведущих в ту пору ученых ИНХ на заседании научной комиссии, коей он был председатель, повел себя словно прусский фельдфебель перед строем новобранцев, Валентин Михайлович при всех сравнил манеры сего начальствующего лица с действиями Людовика ХIV, заявившего: «Государство – это я». 

      Валентин Михайлович был очень способным человеком. Потеряв для творчества годы жизни, он быстро восстановил научный потенциал, живо интересовался всеми новинками, задавал тон в дискуссиях, демонстрируя отточенный стиль научного спора, в ходе которого никогда не принижал своих коллег.

      Вот таким – настоящим ученым,  внимательным педагогом,  блестящим ленинградским интеллигентом, обаятельным человеком – помнят Валентина  Михайловича Шульмана его благодарные ученики.

С.В. Ларионов
1987 год 

 

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Не от безделья, не от скуки –
Хочу поведать, не спеша,
Какие в прошлом жили люди,
И в чем держалась их душа.

      В конце сороковых, а вернее, осенью 1947 года на наш завод прибыл бывший заключенный сталинских лагерей, репрессированный в 1937 году, кандидат наук, ведущий специалист – химик одного из закрытых НИИ Ленинграда Валентин Михайлович ШУЛЬМАН.

      Был он затребован и принят на завод в качестве лаборанта по ходатайству и под личную ответственность человеком, хорошо его знающим до 1937 года, - первым директором нашего завода Павлом Демьяновичем Чеченевым. Чуть позже, по вызову Шульмана и благодаря хлопотам умного, дальновидного и смелого Чененева, приехала сюда мать опального химика – седая, преклонного возраста женщина, чудом оставшаяся живой после допросов, преследований и унижений приспешниками Ежова по делу сына. Через десять лет неизвестности, мучительного ожидания эта больная, но не сломленная женщина, смогла, наконец, окружить своего сына материнской заботой, делая все возможное для его плодотворной работы.

      В то время рабочие завода жили в основном около завода в трех дощатых, но теплых бараках. Нам, 9 – 10-летним барачным пацанам, и в голову не могло прийти, что эти два измученных гонениями человека окажут на нас такое огромное влияние, что оно останется на всю жизнь.

      А началось все очень просто. Дома инженерно-технических работников завода стояли в 300 метрах от наших бараков, на небольшом пригорке. Вскоре по приезду Валентин Михайлович с матушкой переехали из барака и поселились в одном из этих домов. У Валентина Михайловича был строго определенный режим, а также маршрут его передвижения, составленный им самим: завод, столовая, библиотека, дом. Этот маршрут не менялся месяцами, изо дня в день. А рабочий день Шульмана продолжался не менее 13 часов. Мы, барачные пацаны, всегда знали, где, в какое время находится «дядюшка Шульман». Сначала старались как бы случайно попасть ему навстречу, шмыгая носами, здоровались: «Здравствуйте, дядюшка Шульман!». Он останавливался, снимал свою черную фетровую шляпу, ставил туго набитый портфель на землю, перекладывал трость с массивным набалдашником с руки на руку и низко кланялся обалдевшей от удивления мелюзге, со словами: «Здравствуйте, молодые люди! Как ваши успехи в учении, какие науки предпочитаете, чем увлекаетесь?». И все это вполне серьезно, учтиво, как с равными. Для нас такое изысканное обращение было настолько необычным, что мы стояли, разинув рты. И сам он – в темном макинтоше, лаковых галошах на кожаных ботинках, в белоснежном кашне, высокий, плотный, в роговых очках на мясистом носу, с почти красивым лицом явно не русского происхождения – производил сильное впечатление. Для нас он был личностью настолько неординарной, что мы старались как можно чаще «случайно» попадать ему навстречу. В то время мы никак себе не объясняли нашу непреодолимую тягу к ссыльному ученому, и только много позже осознали, что это была тяга к большой культуре, интеллегентности, которую для нас в глухой провинции олицетворял этот человек.

      Время было трудное. Беспросветная нищита, голод гнал нас, пацанов, на огородные участки соседей – оверятских или лешаковских колхозников. Не обходили стороной и чахлые грядки возли ИТР. Однажды за таким занятием нас поймала на своем огороде бабка Шульман. Но она, благородная душа, мало того что не наказала нас за разбой, но еще и пригласила к себе домой. Мы зашли в их дом. Она заставила нас вымыть руки и усадила за стол. Поев, мы огляделись. В доме, кроме самого необходимого да массы толстых, не интересных для нас книг, почти ничего не было. Зато повсюду – идеальная чистота и порядок. В углу стоял непонятный предмет. Позднее выяснилось, что это была чудом уцелевшая физгармония, которую хозяйка привезла с собой из Ленинграда. Она долго объясняла нам родство этого обшарпанного инструмента с фортепьяно. Но в то время и то, и другое для нас были вещами совершенно неинтересными. В конце нашего визита бабка взяла с мелких воришек слово посещать ее дважды в неделю после школы.

      И вот, чисто вымыв лицо, смазав дырявые ботинки рыбьим жиром (благо его в ту пору было много, причем очень дешевого), с тайной надеждой хоть что-нибудь поесть, мы шли гурьбой к бабке Шульман. В дверях ею производился тщательный осмотр наших голов, проверка наличия носовых платков и отсутствие чернильных пятен. Затем мы усаживались за накрытый стол: посредине стояла огромная тарелка с бутербродами – кусочки черного хлеба, тонко намазанные каким-то жиром и чуть-чуть присыпанные сахаром. Но, прежде чем приступить к чаепитию, мы должны были около часа слушать ее игру на физгармонии, а то и пение классической музыки. Поневоле мы втянулись в эти уроки искусства, и заунывные поначалу арии из опер стали для нас частью жизни. Впоследствии, мы уже узнавали музыку Бизе, Верди, Чайковского, Бородина. Так, через бутерброды, чудаковатая, больная старушка ввела нас в мир прекрасного, посвящая в перипетии сюжетов из классических произведений, жизни великих композиторов, ученых, художников. Частенько, видя, что мы сидим со скучными лицами и вот-вот уйдем, махнув рукой на бутерброды, она переключалась на древнегреческие мифы, заставляя нас по очереди громко их читать. Зато уходили мы от нее всегда почти сытые и довольные. Приходилось только удивляться, где брала силы эта старая, стесненная в средствах, женщина, чтобы не просто пригреть, а еще и так разносторонне развивать чужих детей! Сейчас я понимаю, что это было благородство, которое никакие ссылки и тюрьмы не могли вытравить. Это была естественная потребность передать свой богатый духовный мир обездоленным бесчеловечной системой подросткам.

      Иногда, по воскресеньям, к этим занятиям подключался и вел их сам Шульман. Для нас это было настоящим чудом! Свои рассказы о любимой химии он сопровождал демонстрацией опытов то с фосфором в затемненный комнате, то с карбидом кальция на улице. Постепенно встречи с этими замечательными людьми становились для нас необходимостью, и причиной тому были уже отнюдь не бутерброды. Чтение книг, их обсуждение, да и просто общение с ними доставляло нам большое удовольствие. Вот почему мои барачные приятели впоследствии стали большими любителями искусства, а свою профессиональную деятельность связали с химией и нашим заводом.

      Мой рассказ о Валентине Михайловне был бы неполным, если бы я обошел ту сторону его жизни, что была связана с развитием химического производства. В этой сфере заслуги ученого неизмеримы. Начав буквально с нуля, он с первых дней своей работы набрал из окрестных деревень девчонок и мальчишек 16 – 17 лет и за короткий срок профессионально их обучил. Эта-то молодежь и образовала впоследствии центральную лабораторию завода. В допотопных условиях, практически без всяких приборов, благодаря только интузиазму и уникальным знаниям Валентина Михайловича и его соратников, в лаборатории ставились опыты, проводились исследования по усовершенствованию существующих технологий, а главное, разработка и внедрение методик производства новых, необходимых стране химсоединений, содержащих в своем составе галогены. Ведь в то время страна получала галогены из-за рубежа, оплачивая их золотом.

      Кроме того, что В.М. Шульман был основателем заводской науки, он во многом способствовал и развитию производства. Так, цех 3 своим рождением немало обязан работе Шульмана и его сподвижников и последователей: Т.Я. Лаврищевой, Т.А. Фарской, В.И. Смирновой, М.С. Сидоровой, М.И. Заякиной, Н.М. Ржевитиной, О.В. Лебедеву. Затем эту работу продолжили более молодые специалисты: В.Г. Чернаков, Т.А. Савкова, И.П. Уклонский, Р.Г. Блинова. Производство бромсолей, хлорного олова, йодисто- и бромистоводородной кислоты, бромоформа и многого другого, впервые разработанное группой Шульмана, действует и в настоящее время. Конечно, за 40 лет многое изменилось, но в основе этих разработок и методик лежит талант и подвижническая работа Валентина Михайловича.

      Реабилитация крупного ученого наступила лишь после смерти Сталина, в 1953 году, а в следующем году он был восстановлен на прежней работе в Ленинграде. К этому времени В.М. Шульман уже успел подготовить и передал начатое им большое дело по выпуску реактивов в надежные руки заводских химиков.

      Вернувшись в Ленинград, он с головой ушел в науку. В этот период из-под пера Валентина Михайловича вышли в свет десятки ценных научных трудов. Здесь же была завершена работа по докторской диссертации, которая была блестяще защищена в Сибирской Академии Наук.

      Несмотря на чрезвычайную занятость, связь с нашим заводом продолжалась. Время от времени доктор наук В.М. Шульман бывал здесь, запросто заходя в цеха и беседуя на равных и с инженерами, и с рабочими. Таким образом Шульман был всегда в курсе развивающегося производства и имел возможность давать бесценные советы и рекомендации. Его приезд был целым событием для заводчан, его ждали, помнили и любили – и как специалиста, и как человека. Визиты в Пермь обычно завершались посещением оперного театра, куда он частенько приглашал и автора строк, в то время 16-летнего юношу. Валентин Михайлович сидел в партере, обмахиваясь изящным складным, из слоновой кости, веером. По окончании спектакля я сажал его на ночной экспресс, который увозил моего кумира в Ленинград.

      В 1959 году В.М. Шульман был приглашен в Новосибирск, в Сибирскую Академию Наук. Пик творчества его как ученого – исследователя пришелся именно на Новосибирский период жизни. Здесь, уже в зрелом возрасте, он встретил свою нареченную судьбой жену, подарившую на радость ему сына Валентина Валентиновича.

      Однако годы, проведенные в сталинских лагерях, полная самоотдача своей профессии, а также полувековое занятие химией с ее вредностью и опасностью – все это постепенно подтачивали его здоровье. В октябре 1970 года В.М. Шульмана не стало. Ему шел в то время 62-й год. С нашего завода на его похороны был направлен один из учеников Валентина Михайловича – О.В. Лебедев.

      Ученый с мировым именем, вложивший огромный вклад в отечественную науку, основатель технологий объекта 530 на нашем заводе, глубоко интеллигентный человек, свободно владеющий шестью иностранными языками и, вместе с тем, простой, с нескрываемой чудинкой человек, не нажил за свою жизнь никаких материальных ценностей, не оставил ни наследства, ни мемуаров. Однако след в душе тех, с кем он работал или просто общался, остался на всю жизнь. Помню он говорил: «Когда садится солнце и наступает ночь, спроси себя, что сделал ты сегодня полезного для общества, и засыпай с мыслями о том, что ты должен сделать завтра». Спроси себя…

Я повторяю это имя.
Хочу, чтоб слышали с небес,
Что память сердца говорит мне –
Нет, он не умер, не исчез!
Что он живет в своих созданиях,
В сознании нашем он живет.
Ты в третий цех пойди
и крикни, -
Он обязательно придет.

В. ЗИНГАРОВ
г. Пермь

 

 

 

УвеличитьУвеличитьУвеличитьУвеличить

27.05.1925 – 02.01.1986

      Иван Игнатьевич пришел в институт в 1963 году на должность механика. А до этого были педагогический техникум, фронт с августа 1941 года, ранения и контузии, служба на Дальнем Востоке и Крайнем Севере, строительство Новосибирской ГЭС, работа на земснаряде и других гидросооружениях. Даже готовился поехать на строительство Асуанской плотины в Египет, да что-то там не заладилось…

      В институтских мастерских Федоров отличался смекалкой, упорством и безотказностью в работе. Вскоре его пригласил Вальцев Виктор Кузьмич в свою лабораторию высокотемпературных методов очистки РЗЭ. Далее менялись название лаборатории и ее руководители, но в этом коллективе неизменным умельцем и созидателем «железа» оставался Игнатьич. Любое дело, за которое он брался, от параболических зеркал к термическим установкам до набоек для дамских каблучков, вершил он с азартом и верой в успех. Человек он был любознательный и компанейский, потому друзья-приятели со всего института приходили к нему со своими проблемами и заморочками. Конечно, надо было для успеха предприятия «зацепить» всегда занятого Игнатьича: подковырнуть его, рассказать подходящую к случаю байку или вспомнить по теме озорную частушку. Интересным он был собеседником, уважал «хорошее обхождение». А кому нужны чванливые индюки или скучные зануды…

В. Герасимов

ОН КАЖДЫЙ РАЗ ВОЗВРАЩАЛСЯ В СТРОЙ

      Иван Игнатьевич Федоров на фронте с 22 июля 1941 года. В сентябре 1941 года был ранен и после госпиталя направлен в Новгородско-Волынское пехотное училище. Однако училище закончить ему не удалось. В июне 1942 года курсанты училища были направлены под Сталинград. Гвардии старший сержант Федоров был назначен командиром пулеметного отделения. В сентябре 1942 года по подступах  к Сталинграду шли ожесточенные бои. В одном из таких боев, 12 сентября, отбивая непрерывные атаки противника, погибли все бойцы отделения, сам Федоров в тяжелом состоянии был доставлен в госпиталь. Уже в госпитале он узнал, что в этом бою им были уничтожены лично 68 фашистов и он награжден орденом "Красной Звезды".

      После госпиталя Федоров был направлен на фронт (Северо-Западный фронт, 63-й гвардейский стрелковый полк).

      В   начале сентября 1943 года группе в составе 4-х человек было поручено уничтожить 3 дота для обеспечения наступления наших войск, Группе удалось взорвать 2 огневые точки, при этом 3 из четырех бойцов погибли. Старший сержант Федоров был ранен осколком вражеской гранаты в ногу за 100-150 м от последнего дота. Враг открыл непрерывный огонь. Федоров принял решение выждать время, чтобы наверняка уничтожить дот.  Он затаился, и только на рассвете, когда враги считали, что они вне опасности, дополз до укрепления и через трубу бросил гранату. Сильный взрыв отбросил его от дота. Задание было выполнено, Только через 10 дней  Федоров оказался в госпитале.

      Позже 1 октября 1943 года начальник отдела кадров  Северо-Западного фронта, полковник Фомин вручил ему второй орден "Красной Звезды" – за образцовое выполнение боевых заданий командования.

      После госпиталя – вновь вернулся в 63-1 полк.

      А в апреле 1944 года при взятии Пскова он вновь был ранен. Снова направлен уже на Дальний Восток, в Манчжурию. Только в сентябре 1951 года его нашла медаль "За боевые заслуги", которой он был награжден за уничтожение 6 смертников.

      Всего Федоров И.И. за время войны был ранен четыре раза, но каждый раз возвращался в строй.

      Он был даже чуть моложе того поколения, которое все осталось на полях Отечественной войны. Эта война в августе 41 года накатилась на Новгородскую землю, где шестнадцатилетний деревенский паренек готовился стать учителем.

      Объявили эвакуацию и Иван отправился в Бологое разыскать и забрать четырнадцатилетнего брата, Сережу. Но там при бомбожке ему повредило кисть руки и он еще не найдя брата, оказался в госпитале. А когда вернулся в деревню, родители уже эвакуировались, но зато отыскался брат. Вместе они опять ушли в Бологое и прибились там к "своему" госпиталю.

      Так началась их фронтовая жизнь, вначале – при госпитале, а после зачисления в часть – не передовой. Это были дороги и хляби Северо-Западного фронта… И одна из его отметин – шрам, перетягивающий лицо Игнатьича через нос и правую щеку до самого уха.

      В атаке, когда наши бойцы ворвались в расположение фашистов, почти рядом с Иваном выскочил из блиндажа немецкий офицер и наметом, по сугробам, стал уходить к своим. И чтоб не бегал он больше по этому Северо-Западному фронту приладил Иван к щеке свою трехлинейку. Метил в ноги, чтоб взять живым. Но тот выстрелил навскидку из пистолета в стоявщего на блиндаже солдата. Хорошо стрелял офицер, чуть не попал прямо в ствол винтовки. Но не Ванина пуля это была, хотя и разнесла пополам еще не звавшее бритвы его лицо. А еще спас его мороз да снег, в который уткнулся он своим располовиненным лицом, а после, прижимая красную ледышку, пришел в медсанбат.
- Это было первое ранение из твоих четырех? – спрашиваю я.
-Ну, вот! Кабы за все дырки давали справку, мне этих бумаг хватило б на целый костюм.  Документ о ранении полагался после лечения в госпитале. А я, как легкораненый, остался в медсанбате и вскоре вернулся опять в своим.

      Говор у Игнатьича ровный, глуховатый, но с четкими гласными, которые звучат у него чисто, чуть выпукло и певуче. Он помолчал.

- А моя "фотокарточка" была бы эстетичнее, да вот ушивали ее два раза подряд…
- Это как же так? – спрашиваю я?
- Пришили мне нос к переносице, щеку заштопали, чтоб не щерился этим местом, залили все йодом да эфиром. Всю голову забинтовали как кочан, только левый глаз оставили да отверстие для рта. Пошел  я от них, дышать нечем, вижу только что белый свет и качает меня без ветра. Тут мужики, такие же свежеобработанные, подхватили меня: "Давай к нам, сынок, посиди". Спросил табаку, а у самого руки висят – спичку не удержу. Свернули самокрутку, вставили  в дырочку в бинтах и огонь подают. Тут мой эфир на морде и полыхнул. Вся голова взялась факелом. Уж как я сбросил повязку сам не пойму. Догорала она на полу, а у меня нос опять на губе болтается и сквозь щеку зубы тренькают. Кровища, после пули столь не было.

      Опять на стол положили, а я в этот раз всех хирургов заодно со святыми и божьей материю перечестил. Тут уж мне наркоз сделали и как зашивали не помню.

      А того офицера там же достали наши  ребята и пистолет его, "Вальтер", держал я потом в своих руках. Старшина сберег: "Вот, гляди какая игрушка тебя хлеснула, сынок. Не чаяли мы тебя увидеть". Они ж меня берегли. Я, и правда пацан еще был. Росту во мне чуть за полтора метра и весу с ботинками и обмотками едва на пятьдесят килограмм хватало.

      На лобастой голове Игнатьича несколько продолговатых шрамов. Они выделяются цветом истонченной кожи по окраинам благообразной проплешины, которую Игнатьич называл иногда тонзурой.

- А это ранение или опять просто дырки? – интересуюсь я.
- На лбу осколок шапку пробил, зимой было. Санитары нашли меня, осколок выдернули, забинтовали.  Поставили на ноги и дорогу показали в медсанбат. А я и не пошел туда,  дня два голова кружилась. А вот другой раз, когда со спины меня осыпало, попал я в госпиталь. На затылке осколок вырезали, достали, а в легких так и сидит по сию пору. Там дали мне справку, это уже ранение. Беспокоит бывает. И от шапки голова болит, но, я думаю, это от контузии…

      Такие беседы с Игнатьичем возникали исподволь, когда при встречах бывало достаточно времени.  Тогда с щедрой решительностью отметали мы суетные сиюминутные заботы и надо было только помолчать минутку, прислушаться к молчанию друга. А после ввернуть какую-нибудь сказочку или частушку. Сам он увлекался игрой слова и мысли,  любил блестящие строки Пушкина и Грибоедова, Никитина и Есенина, знал слова многих песен и романсов, песни Беранже. Эти упражнения памяти не были абстракцией, а всегда высвечивали из пережитого какие-то эпизоды, которые для других, возможно, бывали непримечательны или представали горькой и трагичной стороной.

      По какому-то случаю он вспоминал:

- На юбилейный День Победы для участников войны стол накрыли в кабинете. Собрались мы. Директор поздравил всех, тост поднял. Выпили вместе с ним, сидим переговариваемся, в закусках колупаемся вилками. Сосед мой, он еще недолго в мастерской работал, спрашивает тихонько : "Это кто такой речь-то говорил?"  Отвечаю ему тоже тихо: "Директор это наш". Он и  вилку остановил, смотрит – не верит. А потом через стол – к Николаеву: "Так ты что, правда, директор тут?" Ну, все мужики уж смотрят на них: чего они выясняют. Николаев рюмочку потрогал: "Директор я, а что у Вас?" Сосед мой вилкой  замахал: "Да нет… Ну, надо же… Я почти год тут работаю, а директора не знаю… Первый раз вижу… Ну, ты скажи, а…" Тут отвлекли его, коньяк разлили по стаканам, кто-то снова тост говорил. Сосед мой подвыпил и еще несколько раз вскидывался:  "Ну надо же так… Каждый день тут хожу… А директора первый раз…"

      Николаев смущенно посидел еще немного и тихо ушел. Тут разговоры, бахвальство пошло, а токарь этот долго еще удивлялся, про свою войну и не вспоминал.

      Взгляд Игнатьича лукавый. Он-то знал дистанцию, доводилось ему закуривать и у генералов, так это было на отдыхе и тоже редко, а на передовой лучшими соседями бывали второй номер его пулеметного расчета да пехота – царица полей войны.

      Он не был любителем парадности, праздности и обсуждений великих государственных проблем походя, на явно безответственном и дилетантском уровне. Крепкие напитки не отрицал, но был к ним абсолютно равнодушен. Для разговора и размягчения души достаточно бывало и сигареты или, в лучшем случае, чая в колбе, в термосе или котелке. А чай он заваривал мастерски, как делал всё, к чему прикладывал руки.

В. Герасимов